жить, если оно всё же наступит.
— Какая нелепость, — бормочет она, отшатываясь.
— Неужели даже Раевскому не мечтаете отомстить? — равнодушно спрашивает он.
Анна хрипло смеется:
— Вы знаете, что в Москве живут мои бабушка с дедушкой? Родители матери? Я видела их в последний раз, когда была еще ребенком… После отец строго-настрого запретил упоминать о них, не то что навещать. Он вычеркнул все воспоминания о сбежавшей жене, выжег их огнем. Даже повзрослев, я никогда не пыталась связаться с ними или хотя бы разузнать что-нибудь. Так что нет, Александр Дмитриевич, я не мечтаю отомстить Раевскому. Потому что виртуозно научилась отсекать от себя и людей, и воспоминания о них.
Он будто уплывает — на недосягаемую глубину собственных размышлений.
— Они вполне крепкие старики, но давно оставили свет, живут очень замкнуто, — информирует сухо.
— Благодарю, — так же сухо отвечает она.
***
В железнодорожном управлении Архаров достает целую кипу бумаг:
— Требование о содействии от Управления сыскной полиции, от Министерства путей сообщения, от градоначальника Петербурга…
— Александр Дмитриевич, этак вы до утра гербами будете сыпать, — грустнеет встречающий их начальник в форменном кителе. — Вы уж не сомневайтесь, мы первые заинтересованы, чтобы дело быстрее закрыли. Убийство в первом классе — это же настоящий конфуз!
— В таком случае, проводите Анну Владимировну в ремонтные мастерские.
Железнодорожный начальник скептически хмыкает:
— Грязь, копоть, железки всякие… Что делать барышне в подобном месте?
— Ничего, я найду себе занятие, — заверяет его Анна.
Ее препоручают заведующему мастерскими — дядьке с бегающими хитрыми глазами и такими роскошными усами, что их так и тянет погладить, как пушистого котика.
— Аристова? Отдел СТО? — он мельком смотрит на документы, взволнованно расхаживая по непритязательному маленькому кабинету, забитому бумагами, а не железяками. — Вот что у нас за люди, Анна Владимировна, что за люди? Построили им прекрасную дорогу, оснастили вагоны, казалось бы, катайтесь и радуйтесь. Так ведь нет, всё ухлопать друг друга норовят… В первом классе! Варвары, варвары…
— Я могу взглянуть на журнал выдачи инструментов обслуживания «Гигиеи»?
— «Гигиеи»? Вот она где у меня, эта «Гигиея»! — кипятится он, чиркая ладонью по горлу.
— Чем же не угодила? — удивляется она.
— Умниками на заводе-изготовителе. Они там вот что придумали — модифицировали систему.
— Что же в этом плохого?
— То, что они нам выкручивают руки и заставляют менять умывальники на новые. А это, знаете ли, не шутка, переоснастить каждый состав. Это во-о-от какие деньжищи, — и усатый широко разводит руки.
— Не переоснащайте, — советует Анна, с интересом наблюдая за траекторией больших ладоней.
— А мы и не переоснащаем. А завод нам ключи и комплектующие к старым системам не поставляет. У «Гигиеи» за номером два совсем другие штифты и ключи. Ну не сволочи ли?
— Сволочи, — настораживается Анна. — И как же вы обслуживаете умывальники без инструментов? Они же выходят из строя, теряются, да мало ли что…
— Есть у нас умелец, — подхахатывает усатый. — Голубушка моя, я ведь не первый год в оснащении. На каждого умника своя контргайка найдется.
— Адрес умельца, — выдыхает Анна.
Глава 36
По дороге в частный механический цех они наспех обмениваются информацией.
— Наглости нашей жертве не занимать, — весело сообщает Архаров. — Замотанного в теплый шарф худощавого господина запомнил весь вокзал — уж больно щедро он сыпал намеками, что путешествует инкогнито по личному поручению Лукьяна Михайловича…
— Кого?
— Министра транспортных путей. Железнодорожники приняли господина Иванова за секретного ревизора. Ведет себя чванливо, имя нарочито фальшивое, багажа при себе не имеет, едет первым классом. Это персона непростая, дружно решили они, и на всякий случай решили не докучать повышенным вниманием.
— Значит, багаж унес не убийца…
— Анна Владимировна, — качает он головой. — Ограбить жертву никак невозможно: на момент своей смерти она была в купе одна. Убийца, поди, сошел с поезда еще в Твери или на любой другой станции. Ему вовсе не было необходимости ехать до Петербурга. Ведь существовала немалая вероятность, что наша таинственная дама решила бы умыться перед сном, а не утром. Кто-то что-то услышал бы, поднял бы переполох — к чему рисковать, если можно тихо слинять до суматохи.
Анна слушает его удрученно: не быть ей хорошим сыщиком. Дальше механизмов ничего не видит и не понимает.
— А деньги? — запоздало спохватывается она. — Невозможно путешествовать без денег! Она же выходила поужинать в Твери — расплачивалась чем? Опять же в Петербурге надо где-то жить, что-то есть.
— В Петербурге ее, вероятно всего, ждали или у нее была своя квартира. А вот что произошло в Твери, мы узнаем, как только туда доберемся. Запрос-то, конечно, отправили, но сами видите, ножками быстрее.
— Но зачем? — искренне недоумевает Анна. — Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Зачем ехать без багажа, но с оружием? Она что, в поезде собиралась кого-то убить? Тогда почему не убила?
— Разберемся, — спокойно отвечает Архаров. — А у вас что за умелец?
— Бывший слесарь свешниковского завода, где выпускается «Гигиея». Уволен за пьянство, взялся за ум, открыл свой цех, нынче выпускает запчасти и инструменты.
— Превосходно.
***
Цех умельца просторный, но это не удивительно, коли он обслуживает надобности железной дороги. Анна с тайным удовольствием смотрит на то, как слаженно работают мастера — литейщики, механики, токари, кузнецы.
Архаров пытает солидного господина в новеньком сюртуке — нарочитый шик человека, который много лет горбатился с инструментами, а теперь выбился в люди. Однако его руки — широкие, с коротко остриженными ногтями, покрытыми въевшимися следами машинного масла и мелкими шрамами, — выдают в нем старого слесаря.
— Частный заказ для «Гигиеи»? Было дело, заходил один голубчик, — охотно рассказывает он, доставая тяжелый гроссбух. — Извольте, господин сыщик.
— А ведь я не успел представиться, — усмехается Архаров.
— Ба! Да будто я людей с первого взгляда не распознаю, — смеется умелец. — У вас же на лице написано: полицейский чин. А говор подсказывает, что столичный.
— А обо мне что скажете? — любопытствует Анна.
— А с вами труднее, уж больно картина противоречива.
— Что же во мне противоречивого?
— Держитесь прямо, сказывается воспитаньице, а в плечах зажатость, будто от холода или спрятаться норовите. Я бы сказал, что барышня, да не в своей тарелке. А вот глаза…
— Неужто мертвые? — не удерживается Анна, и умелец вдруг поспешно отворачивается.
— Так что там с «Гигиеей»? — вмешивается Архаров.
— Так странноватый заказец-то, — с облегчением подхватывает владелец мастерской. — Вот я и запомнил, такое ведь только железнодорожникам надобно, а тут невесть откуда господин…
— Представился как?
— Иван Иванович Иванов.
Невозмутимость слетает с архаровского лица, обнажая искреннее изумление.
— Как? — севшим голосом переспрашивает он.
— Иван Иванович Иванов. Заказ поступил неделю
