тебе помочь. — Он наклоняется вперед. Всего на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы мне стало трудно дышать. — Мэри, — шепчет он, — в моем деле есть адрес. Это склад, где я якобы когда-то работал. Никто не знает, что на самом деле он принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты пошла туда.
— Что... что там?
Его улыбка едва заметна, лишь тень под глазами.
— Твое начало.
Я должна встать. Должна уйти.
Но вместо этого я киваю. Всего один раз.
И в этом кивке — перелом. Тихий, но окончательный.
— Камеры здесь не работают, — говорю я.
Он поднимает голову:
— Почему?
Я едва заметно пожимаю плечами.
— Потому что за мной все равно никто не следит. Никто не просматривает записи. Я удалила и все остальные.
Я ожидаю благодарности, но он... просто смотрит на меня, ничего не говоря.
— Нет. Это не причина.
Я дышу поверхностно, чувствуя, как тяжелеет ручка в моей руке.
— Ты отключила их, потому что хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе.
По коже пробегает дрожь. Я открываю рот, чтобы возразить и произнести «нет», но слова не выходят наружу.
— Можешь лгать, если хочешь. Но твое тело выдает тебя.
Мне следовало бы протестовать, напомнить об этике, о здравом смысле. Но слова застревают внутри. Я устала. Устала быть той, кто лечит, в то время как сама я уже много лет состою лишь из осколков.
Я поднимаюсь, и мои шаги словно сами собой направляются к нему. Один. Затем второй. Пока не чувствую его дыхание на своей коже — теплое и близкое, настолько близкое, что между нами не остается места для вопросов.
— Почему я?
Он медленно, почти задумчиво поднимает взгляд. И когда его глаза встречаются с моими, это словно диагноз, против которого нет лечения.
— Потому что ты — человек, который не отворачивается, когда тьма сбрасывает свою маску.
Его скованная рука едва движется. Всего на миллиметр поднимаются пальцы — не больше. Но этого хватает, чтобы металл издал тихий скрежет. Он не может до меня дотянуться, и все же возникает ощущение, будто его пальцы уже касаются моей кожи.
— То, что между нами происходит, не должно существовать, — шепчу я едва слышно.
— Не должно, — отвечает он так спокойно, что это потрясает меня даже сильнее, чем любое давление. Он добился желаемого.
И тогда я делаю последний шаг. Два сантиметра, которые меняют все. Настолько близко, что мой лоб касается его лба, его дыхание смешивается с моим, не оставляя места для дистанции или же отрицания.
Он едва шевелится. Его лоб скользит по моему, и в следующий миг я чувствую его губы на своих. Нет ни колебаний, ни осторожных проб. Он целует меня, и кажется, будто он крадет мой разум, чтобы наполнить меня чем-то другим. Тьмой, желанием, обещанием, от которого я уже не смогу отказаться.
Цепи на его запястьях звенят, но они его не удерживают. В этот момент он свободен — потому что я позволяю. Потому что не отстраняюсь. Потому что ищу в его близости боль, как другие ищут спасение.
Это не поцелуй, который знают другие. Это метка. Ожог, въедающийся в мою плоть. И я позволяю этому случиться, не из слабости, а потому что хочу. Хочу наконец сделать то, для чего была рождена.
— Готова ли ты совершить ради меня поступки, которые разорвут тебя на части?
— Да! — вырывается у меня мгновенно.
— Пути назад больше нет. И ты будешь делать все эти вещи с улыбкой, потому что именно я попросил тебя об этом.
— Да, — говорю я, позволяя этому случиться. Это не слабость — я действительно хочу этого. Знаю, что он манипулирует мной, искажает реальность, говорит все эти вещи, чтобы подтолкнуть меня к действию. Но я не сопротивляюсь, потому что годами стремилась к этому моменту — без цели, без направления, как тело в потоке, которое наконец перестало бороться с течением.
Теперь я осознаю: я пришла — к нему. И одновременно к самой себе.
— Ты сделаешь то, о чем я прошу.
Мои веки опускаются, и я отдаюсь тьме, которую он во мне пробудил.
— Скажи, что именно.
Его губы так близко, что каждое его слово словно исходит из моего собственного рта.
— Заманишь его на склад. Там есть ящик, в нем найдешь все необходимое. Остальное увидишь на месте.
ГЛАВА 9
Я нахожу его на ночном дежурстве, как обычно. Марк стоит, прислонившись к стойке, одна рука в кармане брюк, другая обхватывает чашку кофе, который, должно быть, давно остыл. Его взгляд скользит по мне, когда я подхожу ближе.
— Что ты здесь делаешь так поздно? — спрашивает он, и в его голосе слышится отвратительная смесь усталости и самодовольства. Я натягиваю улыбку, стараясь выглядеть как можно непринужденнее.
— Я подумала… может, спросить тебя: не хочешь ли завтра вечером куда-нибудь сходить?
Его голова резко поднимается, а на лице слишком быстро расцветает улыбка. Он из тех, кто никогда не медлит, когда речь идет о воплощении своих желаний.
— С тобой? Конечно. Скажи когда и где.
Я слегка наклоняюсь вперед и понижаю голос, словно доверяя ему секрет.
— Есть один склад, я пришлю тебе адрес. Там тихо. Никто не сможет нам помешать.
На мгновение он скептически моргает.
— Склад? Почему именно там?
Чтобы я могла тебя убить, мерзкий ублюдок.
— Потому что там я могу делать то, чего нигде больше не позволю себе, — усмехаюсь я, игриво подмигивая ему. Его смех звучит грубо — и до отвращения самодовольно.
— Ты дикая, я так и думал.
— Тогда будь там. Завтра, когда закончится твоя смена.
Он тут же кивает, жадность в его глазах выдает его с головой.
— Рассчитывай на меня. Я приду.
* * *
Склад стоит под дождем. Лес вокруг погружен в тишину, лишь капли, срываясь с ветвей, вторят моему дыханию. Я прислоняюсь к холодной стене, низко надвинув капюшон на лицо, и жду.
Его приближение я улавливаю раньше, чем вижу: в ушах отдается тихое поскрипывание ржавой велосипедной цепи.
Он слезает с велосипеда и небрежно отбрасывает его в сторону. Увидев меня, ухмыляется.
— Вот ты и пришла. Я уже думал, ты передумаешь.
Я не отвечаю на его ухмылку:
— Я бы никогда не отступила. Ну же... ты первый, — говорю я и указываю на дверь.
Он подходит ближе и резко открывает ее. Тьма внутри, кажется, совсем его не беспокоит — наоборот.
— Здесь не особо уютно, — бормочет он, входя внутрь.
— Но мы же не за разговорами пришли.
Его пальцы уже на поясе
