Не выпуская из рук шляпки, она повернулась и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
Ее муж, держа руки в карманах, небрежно прислонился к столбику постели. «Какие жестокие у него глаза!» — в ужасе подумала Шарлотта.
Внезапно ее словно качнуло к нему. Это выглядело так, будто вырвались наружу ее одиночество и страшное унижение, сопровождавшие ее в этот день, который должен был бы стать самым счастливым днем в ее жизни. Непонятное чувство охватило ее, переполняя все существо.
— О Вивиан! — воскликнула она. — Неужели мы не можем начать все сначала? Не надо смотреть на меня с такой ненавистью! В конце концов, я же мать вашего будущего ребенка.
— Вы не вправе ожидать, что я обрадуюсь всему этому, а особенно вашему предательству, которое предопределило мой крах.
— О Вивиан, — настойчиво продолжала несчастная женщина, — я не хотела выдавать вас. Но вспомните, мне ведь всего шестнадцать лет, и я совершенно не знала, чем все может кончиться, тем более вы ни о чем не предупредили меня. Неужели вы вините во всем случившемся только меня?
— Если бы вы любили меня, то скорее умерли бы, чем выболтали все моей матери, — безжалостно произнес он.
— Ну, а что сталось бы со мною?
— Безусловно, я заплатил бы вам за все ваши неприятности, — манерно произнес он.
Ум Шарлотты, все еще неопытный, юный и идеалистический, не мог постичь всей меры подобного эгоизма, и она ужаснулась.
— Так, значит, жизнь невинного существа, за которого мы ответственны оба, ничего для вас не значит? — спросила она.
Он опустил глаза. Затем с яростью пнул сапогом столбик кровати.
— Фу, черт! Меня тошнит от вашей бабьей сентиментальности!
Несмотря на молодость, у Шарлотты все же имелся характер. Разумеется, на какое-то время она была обескуражена дерзкой выходкой Вивиана. Но немного погодя к ней вернулись самообладание и мужество. Она снова стала прежней Шарлоттой. И сейчас чувствовала крайнее возмущение и даже ненависть к молодому человеку, похоже, совершенно не знавшему о существовании добродетели.
— Что же вы за человек! — гневно сказала она. Глаза ее сверкали от возмущения. — Что же вы за человек, если остаетесь столь равнодушным к человеческому страданию?
— О, вы, оказывается, страдаете? — презрительным тоном осведомился он.
— Более чем когда-либо. А все из-за того, что, став вашей законной супругой, дабы спасти свою репутацию, я не очистила мою совесть. И никогда не смогу избавиться от прискорбной мысли, что помогла вам в страшный момент нанести смертельную рану вашей матери, которую вы совершенно справедливо называете святой.
— О, да полно вам! Вздор! Ведь не всегда вы были такой набожной маленькой мисс. Тогда, в лесу, вы весьма охотно отвечали на мои поцелуи!
Она гордо откинула голову и проговорила:
— Я не отказываюсь, что любила вас. Однако тогда я находилась в ваших руках… в ваших жестоких руках… таких опытных и безжалостных. В вас нет ни капельки совести! И это просто изумляет меня.
— О Господи! — громко произнес Вивиан. — Вы же не первая женщина, забеременевшая от мужчины.
От этой грубой реплики бледные щеки Шарлотты покрылись пунцовыми пятнами. Она отступила на шаг и сказала:
— До чего же вы омерзительны!
На это он лишь расхохотался.
— Да, дорогая, действительно, ваша душевная чистота трогательна до слез. Несколько минут назад вы спросили меня, не начать ли нам все сызнова. Что ж, боюсь, у меня абсолютно нет отцовских чувств, меня не интересует зачатый нами ребенок. Конечно, я надеюсь, что вы родите мне сына. Также рассчитываю, что он больше будет похож на меня, нежели на вас.
— Что же во мне плохого? Гоффы были весьма достойной и уважаемой семьей, — резко возразила она. — И мой отец никогда не позволил бы себе обращаться с моей матерью так, как вы обращаетесь со мной.
— А вы не позволили бы себе очутиться в моих объятиях тогда, в Клуни, — с иронией напомнил он и, подойдя к ней с похотливым выражением лица, крепко обнял. Она попыталась вырваться, но была слишком слаба. Сильные пальцы продолжали сжимать и мять шуршащую тафту ее турнюра и наконец добрались до ее теплой белой шеи. Он стал страстно покусывать мочку ее уха. — О красотка, как мне хочется растопить этот лед, — шептал он, обдавая ее горячим дыханием. — Ибо понимаю, что было бы чертовски нехорошо начать наш медовый месяц врагами. Кроме того, в Лондоне слишком душно, чтобы ссориться. Дорогая моя, а я уж позабыл, какие длинные у вас ресницы, какая нежная шелковая кожа! Да, да, я буду очень ласков с вами и, конечно, позабочусь о том, чтобы вы отдохнули в моих объятиях, как любая невеста, которой предстоит брачная ночь.
На какое-то мгновение Шарлотта застыла. Ей не нравились ни его слова, ни тон, которым он их произносил. Она не чувствовала никакой любви в своем сердце, не испытывала той романтической нежности, которой раньше томилась ее душа. Очаровательный Принц из волшебной сказки, которого она когда-то слепо полюбила, теперь казался ей похотливым сатиром, жаждущим причинить ей зло и боль. Сейчас он не декламировал ей стихов. Он покрывал ее страстными поцелуями, которые не утешали ее, а только ранили. И она со слезами шептала:
— О Вивиан, Вивиан!
— Не плачьте, если хотите, чтобы из нашего брака хоть что-нибудь получилось, — произнес он. — Ибо я не люблю ни слез, ни взаимных обвинений. Если я согрешил, то вы с помощью моей матери заставили меня заплатить за это. И теперь ваша очередь давать, а не брать. Довольно болтать чепуху насчет моей жестокости! Вы же не невинная девушка. Вы — распутница.
— Какая низкая ложь! — пробормотала она, не веря своим ушам, и попыталась оттолкнуть его от себя.
— О, только не надо меня поправлять, потому что мне очень нравятся распутницы, — с усмешкой произнес он.
Бесконечно усталая, Шарлотта уже не могла больше протестовать. Она чувствовала лишь отчаяние. Его пальцы торопливо расстегивали крючки ее платья, пробираясь к мягкому шелку и кружевам ее нижней одежды. Затем он грубо схватил ее за волосы, прижал ее голову к себе и снова начал страстно целовать. Потом поднял на руки и понес к кровати.
— Я веду себя как образцовый жених, — проговорил он и рассмеялся. — Разве вам не хотелось, чтобы все обстояло именно так, а, дорогая?
Она бессильно поникла в его объятиях, уткнувшись в его плечо. Вся ее сердечная мука и боль вылились в единственном крике, сорвавшемся с ее губ:
— Мне нужна от вас любовь, Вивиан! О, мой муж, в чем я нуждаюсь, так это в настоящей любви!
Но если он и услышал ее крик, то не ответил на него. Он положил ее на подушки, затем подошел к двери и повернул в замке ключ.
И все ее слабые надежды на то, что он одарит ее истинной любовью, окончательно исчезли.
Медовый месяц кончился.
Карета лорда Чейса, запряженная двумя красивыми серыми лошадьми, катилась по широкой аллее, ведущей к замку. Чета Чейсов снова была дома. Уезжали они в грозу, возвращались же прекрасным солнечным днем позднего августа. Огромные буки еще не покрылись золотом, а маргаритки, высовывающие свои головки из цветочных бордюров, были темно-фиолетового цвета. Дикий виноград, обвивающий западную стену замка, начал краснеть.
И снова Шарлотта участвовала в старинном ритуале: приветствия со стороны слуг, низкие поклоны, глубокие реверансы. Карета не остановилась у домика Форбзов — Вивиан не желал, чтобы его жена часто виделась с Нан и Джозефом, равно как не хотел, чтобы кто-либо вспоминал, что она когда-то жила вместе с ними. Чтобы занять законное место в Клуни, она должна «совершенствоваться», считал Вивиан, постоянно напоминая жене об этом с определенной долей снобизма. Ибо знал, что именно снобизм совершенно отсутствует в ее характере.
Обуреваемая сложными чувствами, Шарлотта прошла в знакомый вестибюль замка. За ней проследовал муж, который сразу отправился в библиотеку, где его ожидала мать.
Шарлотта почувствовала огромное облегчение и благодарила Бога, когда, будучи в Монте-Карло, получила от свекрови письмо, в котором та писала, что после должного отдыха и лечения ей стало лучше. Не меньшее облегчение она испытала, когда наконец, добравшись до Клуни, застала миледи живой. У нее перехватывало дыхание при мысли, что, вернувшись, она может обнаружить зеркала, закрытыми черной тканью, а шторы опущенными. И сейчас, когда она увидела любимую свекровь на софе, стоящей у камина, Шарлотта бросилась к леди Чейс и опустилась подле нее на колени.
— О, дорогая матушка, вот мы наконец-то дома! — прошептала она.
— Наконец-то, — вторила ей Элеонора Чейс, с облегчением взирая сначала на невестку, потом — на сына.
Что бы там ни было, на первый взгляд казалось, что молодые люди каким-то образом поладили. И в самом деле, оба выглядели отлично, подумала миледи с удовлетворением. Вивиан был бронзовый от загара и в прекрасном расположении духа, а Шарлотта не выглядела такой бледной и напряженной, какой была, покидая Клуни. Она держалась спокойно и с необыкновенным достоинством. Для ее светлости также стало очевидно, что в Париже Вивиан проявил щедрость к молодой жене, ибо она была в очень модном дорожном платье цвета вина и в прелестной короткой жакетке с кружевной отделкой. Ее изящную головку украшала маленькая шляпка светло-зеленого цвета, чуть сдвинутая набок, с откинутой на каштановые волосы длинной прозрачной вуалью. Шарлотта казалась повзрослевшей, и, конечно же, ее фигура заметно пополнела, отметила ее светлость. Она уже не выглядела ребенком.
