– Вы что удумали?! Игнат! Андрей! Брат на брата!..
– Прости! – Игнат, опередив отца, упал передо мной на колени. – Прости меня, брат.
Говорить было тяжело то ли от боли, то ли от душивших меня слез.
– Я люблю ее, понимаешь? Больше жизни люблю.
– И больше меня? – Глаза Игната полыхали синим. Два сапфира на похожем на маску лице.
– Да. – Вот я и сказал правду. Брату врать нельзя.
– Волчата! – Отец дернул Игната за плечо, отшвырнул в сторону. – Брат на брата… Что удумали?..
– Ты прав. – Игнат говорил спокойно. – Только не волчата, а волки. Один из нас точно волк.
– Я не волк. – Я попытался сесть и застонал от боли.
– Ты и не можешь им быть. Волками становятся только избранные. Правда, отец?
– Вы братья, – сказал отец, и столько боли было в его голосе, что сердце мое сжалось. – В вас течет моя кровь. Вставай, Андрей. – Он помог мне подняться. – Я отвезу тебя домой, Зосим Павлович осмотрит твою рану. А ты, – он обернулся к Игнату, – ты уедешь. Сегодня же!
– Твоя воля для меня – закон. – Игнат отвесил шутовской поклон, коснулся моего плеча, сказал шепотом: – Еще увидимся, брат.
Игнат сдержал слово, данное отцу, к тому времени, когда мы вернулись домой, его уже не было. Он не появлялся в поместье больше полугода. Из города о нем долетали лишь обрывочные слухи. Слухам этим я внимал с жадным интересом. Я тосковал, на душе было неспокойно, и даже предстоящая свадьба не могла развеять мою печаль.
Игнат появился так же внезапно, как и исчез, вошел в отчий дом с привычной порывистостью и только лишь в гостиной замер в нерешительности. Зоя играла на фортепиано; она сидела спиной к двери, но, верно, что-то почувствовала, потому что руки ее, взметнувшиеся было вверх, упали на клавиатуру мертвыми птицами, а позвоночник натянулся струной.
– Ну, здравствуй, брат! – Игнат шагнул мне навстречу. – Зоя, счастлив видеть тебя!
Она не ответила, даже головы не повернула. Игнат горько усмехнулся, кивнул.
– А я ненадолго. Можно сказать, проездом. Уезжаю за границу. Буду учиться в Берлине инженерному делу. Вот зашел попрощаться и… – он запнулся, – попросить прощения. Зоя, ты меня слышишь?
– Слышу. – Тонкие пальчики пробежались по клавишам, под потолком повисло похожее на стон эхо. Зоя так и не обернулась.
– Вы женитесь, я знаю. – По ковру Игнат шел бесшумно, на мягких волчьих лапах. Шел к Зое, а я не мог даже пошевелиться. – У меня есть подарок для тебя. Скромная безделушка, ничего особенного. – Его пальцы коснулись напряженного Зоиного затылка, заскользили по шее.
Опомнившись, я шагнул к ним, но не успел. Белоснежную Зоину шею обвивала серебряная цепочка, на которой висел похожий на листок клевера ключик. Ведьмин знак…
Зоины пальцы коснулись цепочки, погладили ключик.
– Как красиво! – На губах ее играла мечтательная улыбка, а в глазах заклубился туман, такой густой, что за ним не было видно даже зрачков. Зоя – моя Зоя! – смотрела на Игната так, как раньше смотрела только на меня.
– Я знал, что он тебе понравится. – А Игнат смотрел только на меня. И столько всего было в его взгляде…
Не знаю, чем бы все закончилось, если бы в гостиную не вошел отец.
– Ты?
– Я.
– Надолго?
– Нет, только до свадьбы брата. Я ведь могу остаться до свадьбы?
Я не хотел, чтобы он оставался, не желал видеть пьяный ведьмовской туман в Зоиных глазах. Я уже был готов сказать нет, когда отец вдруг сказал:
– До свадьбы можешь остаться, но затем… – Он подошел к Игнату вплотную. – Помнишь наш уговор, сын?
– Такое не забыть. – Губы Игната скривились в горькой усмешке. – Сделаю, как ты велел, отец, – добавил он с многозначительностью. – Зоя, сыграй нам что-нибудь! – Он дотронулся до Зоиного обнаженного плеча, и она послушно кивнула, прежде чем коснуться клавиш, тронула треклятый ключ.
Руки мои дрожали от желания разорвать цепь, стряхнуть с Зои морок. Я не успел…
– Что это? – Голос отца сделался хриплым, едва слышным. Он тоже смотрел на ключ.
– Занятная безделица, правда? – Игнат отошел к окну, всмотрелся в сгущающиеся сумерки. – С историей. – Он обернулся и подмигнул отцу: – Я люблю истории.
Эти двое разговаривали так, словно знали что-то мне неведомое. Ни в голосах их, ни во взглядах не было тепла. Фортепиано рыдало. Зоя мечтательно улыбалась, ведьмовской туман выплеснулся из ее глаз, затопил комнату…
Ночевать одному в комнате было непривычно. Дэн и сам не понял, когда он успел привязаться к этим троим. Ведь с самого первого дня решил, что они для него всего лишь случайные попутчики. Решил, а потом взял и привязался!
Что там говорил Лешак про гарь? Что она их пометила? Может, и пометила, связала крепко-накрепко, точно братьев. С Ксанкой она его тоже связала прочными дымными узами. Дэну казалось, он знает про нее все и одновременно ничего. Он даже лицо ее не мог вспомнить, как ни старался. Но стоило только снова ее увидеть, и кажется, что они никогда не расставались. Странно… Этим летом вся его жизнь, похоже, состоит из странностей, страшных, непонятных, увлекательных.
Дэн уснул ближе к полуночи, решив, что завтра непременно пригласит Ксанку на затон. Что еще делать в этом наполовину вымершем лагере?
Утро началось непривычно неспешно и несуетно. Да и кому суетиться, если Суворов с ребятами в больнице? В столовой тоже было непривычно тихо и малолюдно, даже избежавшие массового отравления волки в отсутствие противника вели себя нетипично смирно. Только за «вражеским» столиком царило оживление. Измайлов с дистрофиком о чем-то спорили вполголоса, а близнецы многозначительно поглядывали на Дэна. Наверняка вынашивали новый коварный план.
После завтрака Чуев по приказу Шаповалова устроил какие-то вялые соревнования, интереса к которым не проявили ни вепри, ни волки. А после обеда каждый наконец получил свободное время.
К домику Василия Дэн направился после полдника. Время от полдника до ужина было самым подходящим для самоволки. На подступах его обогнала «Скорая». Наверное, у кого-то в лагере приключилось запоздалое отравление. Оказалось, Дэн ошибся, «Скорая» замерла у домика Василия. Ксанка?.. Сердце сжалось и заныло от недоброго предчувствия. Они не виделись со вчерашнего вечера. За целый день могло случиться все, что угодно.
