и пристально посмотрел на него, затем обратился к Марату. — Ты знал?
Марат отставил чашку и облизнул губы.
— Да откуда мне знать? Тарон-джан, но это ведь ничего не меняет…
— Как не меняет? — Тарон повысил голос. — Назар один из нас, он мне как старший брат.
— Но мы же по справедливости…
— Ша! — вдруг крикнул Тарон. — Разбор окончен, по понятиям. Какая справедливость? Ты обманом получил его гитару, он выкрал ее. Квиты. И шефу своему передай.
Он встал и подошел к Давиду, протянул руку. Нара разглядела на фалангах пальцев бледно-фиолетовые татуировки в виде перстней.
Тарон сказал с укором:
— Но на подарок Назара ты зря играть стал.
Давид ответил на рукопожатие и склонил голову:
— Знаю. Дураком был.
— Теперь понял?
— Да.
— Гндо, — Тарон обернулся, — отвези их на моей машине туда, куда скажут.
Нара посмотрела на Марата. Тот сидел с порозовевшими ушами и разглядывал ногти. Вардан, стоявший рядом, встретил ее взгляд и отвел глаза.
Когда они дошли до клетки с рысью, Тарон крикнул:
— Архангел! Если что понадобится — найдешь меня через Гндо.
— Спасибо, но не думаю, что понадобится, — ответил Давид.
Глава 43
Цок-цок… Давид медленно просыпался. Цок-цок-цок. Он пошевелился и открыл глаза. В дверях, в полоске утреннего солнца, стоял красно-белый петух. Заметил движение и торопливо зацокал прочь, стараясь сохранить достоинство и косясь на Давида настороженным глазом. В небольшой комнате на нижнем этаже, где вчера ему постелила Ашхен, было сумрачно. Он оделся и вышел.
Во дворе пахло розами и росой, которая сверкала повсюду — на траве, на листьях кустов и фруктовых деревьев. Одичавший сад зарос смородиной, бурым конским щавелем и крапивой вдоль забора. Ашхен возилась возле цветочных клумб. Разогнулась и окликнула его.
— Доброе утро, сынок, — сказала она и села на крыльцо. — Хорошо спалось?
Давид ответил утвердительно и уселся рядом. Голова старушки в зеленом платке оказалась ниже его плеча.
— Спросить хочу, ты уж извини за прямоту, всегда говорю, что думаю. — Она посмотрела на него. — У тебя ведь серьезно с нашей Нарочкой?
От неожиданности Давид растерялся, но выдержал взгляд и поспешил ответить:
— Да. Очень серьезно.
— Ну, слава богу. — Ашхен улыбнулась тонкими старческими губами. — Тогда поговори с ее отцом, не тяни. Так принято, неправильно это, когда молодежь сама все решает.
— Обязательно, — пообещал Давид.
Ашхен вздохнула.
— Уважь нас, сынок. Сам видишь, совсем плох он. Эх… Нарочка-то оставила тут, под лестницей, — она постучала по ступеньке, — деньги на операцию, двадцать тысяч. Да пришлось все этим бандюгам отдать, а что было делать…
— Вы там про меня, что ли, говорите?
Нара быстро сбежала вниз и по очереди чмокнула в щеки тетю и Давида. От нее пахло душистым мылом, в зеленых глазах искрилось веселье.
— Прошу наверх, скоро завтрак будет готов!
— Ой, я же зелень собиралась нарвать. — Ашхен встала, а Нара села на ее место.
Давид обнял ее за плечи.
— О чем с тетей говорили?
— Да так, ни о чем особенном. Как папа? Рассказала про маму?
Нара прижалась к его плечу.
— Допоздна сидели с ним и с тетей. Она вначале не желала ничего про нее слышать, но потом успокоилась. У тети ведь никогда не было семьи, всю жизнь только о брате и пеклась, особенно после того, что случилось с ним.
— А папа-то что сказал?
— Пока ничего. Только слушал. Я его знаю, ему время нужно осознать и принять…
Она посмотрела наверх и немедленно вскочила, потянув Давида за собой.
— Тутовник же созрел! Ну-ка пойдем, залезай на дерево.
Давид с сомнением поглядел на гладкий ствол, но противиться ее веселому напору не стал. Дотянулся до нижнего сука, подтянулся и просунул ногу в расщелину.
— Еще выше давай!
Держась за ствол и ступая по пружинистым ветвям, забрался повыше. Солнце едва пробивалось сквозь широкие бархатистые листья, под которыми висели крупные продолговатые зернистые ягоды цвета топленого молока. Он разжевал одну сочную шелковицу, наслаждаясь нежным, в меру приторным сладким вкусом.
— Тряси! — крикнула снизу Нара.
Он взялся двумя руками за ветку над головой и несколько раз сильно тряхнул. Ягоды градом полетели вниз, барабаня по листьям, одна из них упала ему за шиворот. Нара внизу смеялась, подставляя ладони. Когда он спустился, она набрала с травы горсть ягод и протянула ему. Давид поцеловал ее рот, перепачканный соком. Она радостно сказала:
— Вот все и сбылось!
— Ты о чем?
— В ту ночь, — Нара застенчиво улыбнулась, — когда я убежала от тебя жить на виллу, мне приснился сон, где ты трясешь тутовник, а я внизу ловлю ягоды и ем.
Смутилась, добавила:
— Тогда особенно остро почувствовала, что не смогу без тебя… Ладно, пошли завтракать!
Отец Нары, гладко выбритый, в белой выглаженной рубашке, уже сидел за столом. Инвалидное кресло было выше стульев, поэтому он возвышался над остальными. Давиду отец вчера сразу понравился — открытый взгляд, неторопливая, рассудительная речь, крепкое рукопожатие широкой ладони.
Ашхен принесла из кухни и поставила на стол дымящуюся сковороду, яичницу с помидорами. Кивнула в сторону брата.
— Ну вот, хоть на человека стал похож. Пока Нарочка не появилась, ни за что не хотел бриться.
Дочь шутливо сказала:
— Со мной не забалуешь. Всех заставляю бриться. Вон и Давид ходил до меня как абрек какой-то.
Отец потер подбородок и улыбнулся.
— Давид-джан, ты вчера рано ушел от нас, не успели пообщаться.
— Ну, вам было о чем поговорить.
— Деликатный, — усмехнулся отец, — это хорошо. А я вот нет, поэтому сразу спрашиваю — кто у тебя родители? Чем будешь заниматься в Ереване?
— Пап! — Нара с укоризной взглянула на отца. — Может, поедим сначала?
— Одно другому не мешает, — рассудительно произнес Давид. — Родителей, к сожалению, нет, умерли. Заниматься буду музыкой, это моя профессия.
— Я говорила, Давид — замечательный, знаменитый музыкант.
— Ты тоже была замечательной скрипачкой, — проворчал отец, — пока с этим казино не связалась.
— Я теперь столько буду играть каждый день, что еще надоем тебе. Так, всем приятного аппетита, — распорядилась Нара, — меняем пластинку. Тетя, такой урожай шелковицы! Дошаб[24] будем делать?
— Будем, — кивнула Ашхен, — и тутовку гнать тоже. Аппарат даром простаивает.
После завтрака, когда убрали со стола, Нара провела Давида в свою комнату. Первое, что он увидел, — выцветший плакат со своим изображением на стене. А она тем временем вытащила из-под кровати пыльный футляр. Посмотрела на Давида, на плакат, покачала головой. Тихо произнесла:
— Как это удивительно… Архангел с плаката ожил и изменил всю мою жизнь.
Он поцеловал ее.
— Доставай.
Нара взяла скрипку, зажала подбородком, подержала немного и положила обратно. Открыла
