опозданием. Когда пассажиры стали выходить, Нара первой увидела знакомую фигуру. Мать была в темном платье, волосы собраны в хвост, в руках потертый чемодан. Она растерянно оглядывалась, и Нара поняла, как ей страшно.
— Мама! — крикнула она.
Они обнялись посреди зала, обе плакали. Потом мать увидела отца в кресле. Лицо ее исказилось от боли и вины.
— Господи, что же я наделала… — прошептала она и, не обращая внимания на людей вокруг, опустилась на колени перед креслом.
— Гарегин…
Отец протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы дрожали.
— Рита. Как долго я тебя ждал…
— Прости меня, — шептала она, целуя его руку. — Прости, если можешь… Я все эти годы молилась, чтобы ты простил…
Давид отвернулся, делая вид, что изучает табло прилетов — такие моменты не для посторонних глаз.
Ашхен встретила холодно. Подавала чай молча, отвечала односложно, всем видом показывая неодобрение. Наконец не выдержала:
— И долго ты на этот раз останешься? Или опять сбежишь, когда надоест?
— Тетя! — возмутилась Нара.
— Ашхен права, — тихо сказала мать. — У нее есть все основания меня не любить. Она заменила тебе мать, а мне — совесть. Я не прошу ее прощения. Знаю, что не заслуживаю.
Ашхен растерялась от такого ответа. Встала из-за стола и ушла из гостиной.
Воскресенье началось с напряженной тишины. Мать проснулась рано и уже хлопотала на кухне, когда остальные пришли завтракать. Ашхен увидела накрытый стол и поджала губы.
— Это мой дом, — холодно произнесла она. — Я сама готовлю.
— Извини, Ашхен-джан, — мягко ответила мать. — Просто ты спала, а я хотела помочь. Отвыкла сидеть без дела.
За завтраком говорили о пустяках — о погоде, об индийской кухне. Отец почти не ел, только смотрел на Риту, словно проверяя, не исчезнет ли она.
— Гарегин, тебе нужно больше быть на свежем воздухе, — нежно сказала Рита, заметив его взгляд. — Можно, я прокачу тебя по окрестностям?
— У нас маршруты свои, — вмешалась Ашхен. — Каждый день гуляем.
— Тогда, может, покажешь мне их, — улыбнулась мать.
Они отправились после обеда. Нара смотрела из окна, как мать везет кресло отца по дорожке к саду, осторожно объезжая ямки. Отец что-то говорил, показывая рукой на деревья, мать наклонялась к нему, слушая.
— Не жди ничего хорошего, — проворчала Ашхен, тоже глядя в окно. — Поиграет в заботливую жену и опять сбежит. Я Риту знаю с молодости.
— Тетя, люди меняются…
— В этом возрасте уже поздно меняться.
Вернулись они к ужину. Отец выглядел оживленным, порозовевшим от солнца и ветра. Вечером Нара уговорила всех усесться в гостиной перед телевизором — посмотреть «Мимино». Мать пришла последней, положила отцу на колени тарелку, мацони с накрошенным туда черным хлебом — как он любил. Она смотрела на экран рассеянно, потом осторожно коснулась его руки и тихо сказала:
— Я умею делать лечебный массаж. Научилась в Индии. Может, попробуем? Для мышц спины, циркуляции…
Отец смутился.
— Рита, я же… ног не чувствую и…
— Не стесняйся меня, — еще тише сказала она. — Я была твоей женой. Хочу и дальше ею быть. Буду за тобой ухаживать. Хватит Ашхен тянуть этот груз одной.
Видимо, тетя тоже расслышала этот разговор, так как сделала звук телевизора громче.
— Давай попробуем, — согласился отец.
После фильма они ушли в спальню, а Нара сказала Давиду:
— Я завтра к подружке поеду, к однокласснице, очень попросила. В Гюмри. Вечерним поездом.
— Завтра? — удивился он. — Мама только приехала… И тебе ведь заниматься надо.
— Им нужно побыть вдвоем. А скрипку я с собой возьму.
Давид посмотрел на нее внимательно.
— А что за проблемы у подружки такие срочные?
— Расскажу, когда вернусь, — уклонилась от ответа Нара, чувствуя, как горят щеки.
Ждала новых вопросов и, возможно, даже сцены ревности. Но Давид помолчал и сказал после паузы:
— Хорошо, Аревик-джан. Буду скучать.
«Вот будет ужас, если я его подведу», — в страхе подумала она.
Но отступать было поздно.
Утром она положила в сумочку паспорт и билеты. Весь день нервничала, то и дело поглядывая на часы. Через восемь часов поезд в Батуми, а завтра днем конкурс. Вещи были собраны еще с вечера — только самое необходимое и скрипка. В половине седьмого она попрощалась с домашними. Давид пока не вернулся со студии.
— Передай Ане привет, — сказала мать. — Я ее помню.
— Обязательно, — кивнула Нара, стараясь не смотреть ей в глаза.
В купе она оказалась одна, что было настоящей удачей. Достала скрипку и тихо играла сложные пассажи Чаконы, изредка поглядывая в телефоне на ноты, хотя уже знала произведение наизусть.
В Батуми Нара приехала ранним утром. Город встретил знакомой влажностью и запахом моря. Она сняла номер в том же отеле, где они с Давидом останавливались в первый раз — узенькая комната на втором этаже с балконом во внутренний дворик.
Нара дошла до концертного зала пешком, любуясь знакомыми улочками. Регистрация участников конкурса началась. Сердце билось так сильно, что казалось, его слышат окружающие.
В фойе и артистической суетились музыканты с инструментами — скрипачи, пианисты, флейтисты. Кто-то настраивался прямо в коридоре, кто-то нервно ходил взад-вперед. Организаторы выдали Наре номер — тринадцать.
— Выступления начинаются через два часа, — объяснила девушка-волонтер. — Ваше время примерно в половине третьего.
Нара сходила на набережную, выпила кофе в том самом кафе, где они с Давидом когда-то ели хинкали. Официант тоже был прежний — улыбчивый грузин, который сразу узнал ее. За обедом руки дрожали так, что она едва могла держать вилку. В номере Нара переоделась в черное концертное платье, собрала волосы в строгий пучок, взяла футляр и вышла.
Концертный зал был не очень большим — человек на триста, но звучал хорошо. Нара слушала выступления других участников, пытаясь успокоиться. Кто-то играл виртуозно, но без души, кто-то, наоборот, очень эмоционально, но с техническими погрешностями. «Не конкурс имени Чайковского», — подумала она и решила, что у нее есть шанс.
— Номер тринадцать, — на английском объявил ведущий. Назвал ее фамилию и произведение.
Она поднялась на сцену на ватных ногах. Яркий свет софитов ослепил, зал погрузился в темноту. Нара настроила скрипку и на мгновение закрыла глаза. Сосредоточилась на дыхании. Медленно выдохнула, представляя, как вся накопленная тревога покидает ее тело.
И почувствовала знакомое ощущение — легкий озноб пробежал вдоль позвоночника. Зал с его шорохами и кашлем отдалился, остались только она, скрипка и музыка, которую предстояло извлечь. Все звуки стали невероятно четкими — скрип половицы под ногой, чье-то едва уловимое дыхание в первом ряду, даже собственное сердцебиение.
От сосредоточенности слегка закружилась голова. Она поднесла смычок к струнам и в этот момент поняла: то самое состояние,
