потому что у нее было свободное расписание с ее докторантурой, а мне было трудно взять отгул в пятницу на моей новой работе. Однажды Кам написала мне, что крестины младенца ее лучшей подруги Вэл состоятся в следующую субботу и что, хотя присутствовать на таком событии ей хочется не больше, чем рвать зубы без наркоза, она обязательно пойдет, чтобы не обижать подругу. Так что приехать ко мне в Монреаль она не сможет. В эту неделю я работал как одержимый, скинул презентацию в пятницу вечером на коллегу, лишь бы удивить Кам.
Я помню лихорадку, охватившую меня, когда я ехал, ошеломленный и счастливый вид Кам, когда я ввалился в кондоминиум с бутылкой вина в руке и спросил, можно ли мне остаться на ужин.
В тот вечер, в темноте спальни, когда мы закутались в простыни, еще теплые от наших объятий, ее рука лежала на моем торсе, а моя – на ее ягодицах, Кам прошептала мне, как будто боялась моего ответа:
– Если я перееду к тебе в Монреаль, что скажешь?
– Да, этого я и хочу.
– Я серьезно, Макс.
Я привстал на локте, чтобы лучше видеть ее. Волосы Кам падали на плечи, тонкие губы припухли от поцелуев, подбородок покраснел от трения о мою отрастающую щетину. Я любил эту женщину больше, чем любил себя: как она могла в этом сомневаться? Я задумался, достаточно ли ей это выказываю. В то же время я не был уверен, что можно так или иначе выразить силу чувства, которое я испытывал к ней. Может быть, кто-то другой, лучше владеющий словами, оказался бы на это способен, но мне было труднее. Это не значит, что я не попытался.
– Я тоже серьезно, Кам. Я буду самым счастливым человеком на земле, если ты переедешь ко мне в Монреаль.
Она удовлетворенно кивнула. Я спросил:
– А твоя докторантура?
– Думаю, с этим покончено.
– Не из-за меня, надеюсь?
Я знал, что разлука ее тяготит, что она идет на жертвы, лишь бы мы виделись как можно чаще. Я не хотел, чтобы она бросала что-то важное только для того, чтобы быть со мной. Научившись любить Кам, я перестал быть эгоистом.
– Нет, с этим давно покончено. Я сношаюсь с трупом уже годы.
– Черт побери, Кам.
Насколько эта женщина может быть настоящим поэтом, настолько же ее образные сравнения меня удивляют, а иногда, как в этом случае, пугают. Она рассмеялась, заслонив лицо рукой.
– Извини, образ сам напрашивался. А что, ты передумал?
– Нет. Даже когда ты так выпендриваешься, я тебя люблю. Представь себе.
Она победоносно улыбнулась и произнесла:
– Не надо нам становиться старыми супругами, Макс.
Вряд ли она тогда верила, что это действительно возможно.
– Обещаю.
Я смотрю на спящую Кам, Шарль Бодлер наполовину зарылся в ее волосы. Она выглядит спокойной, ей хорошо. Кажется, давно я не видел ее такой. А может быть, просто давно не давал себе труда посмотреть на нее, бодрствующую или спящую, с единственной мыслью в голове видеть ее. Глубокой ночью в моей голове начинает вырисовываться план. Он включает Кам, а также время и пространство для принятия главных решений.
Кам
Снова светит яркое солнце, когда я открываю глаза в это воскресное утро. Поворачиваюсь в постели и вижу, что Макс уже не спит. Он уткнулся в телефон с сосредоточенным видом. Еще свежа память о вчерашнем вечере, о нашем взаимопонимании, и мне так и хочется наброситься на него. Я глажу его торс кончиками пальцев, и он машинально улыбается, не отрывая глаз от экрана. Мне бы сесть на него, поцеловать, заняться любовью. В то же время я боюсь, что он меня оттолкнет. Это глупо, потому что Макс никогда не говорит мне нет без причины, но отказ остается отказом. Пусть у него всегда есть веское оправдание, пусть он клянется, что это не потому, что ему не хочется, что он устал, ему некогда… после всех его отказов за последние месяцы я уже не решаюсь сделать первый шаг. Смотрю, но не трогаю. Или чуть-чуть.
Как бы то ни было, вчерашний день я провела на нервах и совсем забросила работу, так что надо заканчивать статью. Макс устраивается со мной на кухне, и мы вместе работаем на островке, а Шарль разлегся между нашими ноутбуками. После обеда я наконец завершаю работу, и мы идем пешком на рынок. К ужину придут Софи и Клара, они обещали взять все на себя, но Макс терпеть не может принимать гостей с пустыми руками. Солнце идет на пользу нашим усталым глазам, и я сжимаю руку Макса в своей крепче обычного. Не знаю, чувствует ли он это; если да, то ничем не показывает, только отвечает таким же пожатием, и это успокаивает. Такое тепло стоит тысячи солнц бабьего лета.
Едва мы возвращаемся в квартиру, в дверь стучат. Не успеваем открыть, как Софи вваливается, словно к себе домой. Клара входит следом. Мы здороваемся, целуемся. Девочки принесли еды на маленькую армию.
– Жарковато для фондю, ну да ничего, – заявляет Софи, выкладывая тяжелые магазинные пакеты на кухонный островок.
– Нечего жаловаться на жару.
– Боже, ты звучишь как папа.
Наши взгляды встречаются, и улыбка застывает на моих губах. Софи опускает глаза. Клара и Макс, со своей стороны, слишком старательно убирают еду в холодильник.
Даже через год с лишним от таких замечаний у меня сжимается сердце. Софи – моя сестра, разумеется, упоминания родителей неизбежны. И все же это еще больно, как мне, так и ей. Она подходит, прижимается плечом к моему плечу.
– Знаешь, мне от этого легче, – тихонько говорит она.
– От чего?
– Что ты иногда звучишь как он.
Мое тело слегка расслабляется. Софи смотрит на наши продукты, громоздящиеся на островке, и хмурит брови.
– Вы же знали, что мы берем ужин на себя, нет?
– Да, но у Макса комплекс идеального хозяина.
– Это сильнее меня, – смеется он. – Ладно, пойду переоденусь в футболку; я чувствую, что обольюсь потом от такого количества жратвы.
Мы все хохочем, а Макс удаляется в спальню. Софи, пользуясь случаем, шепчет мне на ухо:
– Ну, как вчерашний вечер?
Хоть Макс и в спальне, я тоже понижаю голос до шепота:
– Я подумала и пришла к выводу, что мне хорошо дома.
Софи улыбается мне и одобрительно хлопает по руке. Потом поворачивается к Кларе, и та бросает на нее понимающий взгляд. Я догадываюсь, что она знает про мою вчерашнюю дилемму, и меня это не смущает. Моя сестра ей доверяет, значит, и я тоже. К тому же я довольна, что ей есть кому довериться. Взгляд Клары задерживается на Софи, и я
