руками. Думаю, когда Дэйв в сотый раз смотрит видео на ютубе, чтобы научиться чинить водосток, а ведь наверняка есть другие парни, которые предпочли бы нашептывать мне на ушко что-нибудь романтическое. Я часто об этом думаю, но это несерьезно. Потому что Дэйв – моя сила, и моя любовь, и это он чинит проклятые водостоки, и мое сердце тоже, когда ему плохо. Я ответила на твой вопрос?
Я медлю. Потому что для меня все не совсем так. Меня не возбуждают мужские руки в американских фильмах, у меня нет никакого желания иметь дело с поэтом. Чего я хочу, так это быть с Максом двадцать четыре часа в сутки. Хочу смотреть вместе дурацкие сериалы под дешевое пиво и заниматься любовью чаще, чем раз в месяц. Я не хочу никого другого. Это случилось только один раз. Но один раз это было так остро, что породило во мне чувство вины, какого я и представить себе не могла.
– А ты тоже иногда думаешь изменить своему? – подкалывает меня Вэл.
– Э-э… вообще-то…
– А? Ты изменила Максу?
На ее лице выражение полнейшего непонимания, как будто я призналась ей, что переезжаю в Соединенные Штаты, чтобы вступить в секту.
– Нет, я ему не изменила. Но мне этого захотелось. По-настоящему.
– Уф. Никогда бы не подумала, что услышу от тебя такое.
– Я никогда бы не подумала, что такое почувствую, поверь мне.
– Полагаю, ты ему ничего не сказала?
– Нет… Я решила не гнать волну, думала, так будет спокойнее, потому что я выбрала Макса, потому что всегда его выберу. Но… я думаю, все-таки надо ему сказать. Это ведь и его касается.
Моя подруга кивает и говорит:
– Я рада, что ты вот так открываешься. Мне… а скоро и ему.
– А я-то думала, что я открытая книга.
– Ты серьезно? Я четыре года пыталась убедить тебя, что Макс не «просто друг».
Действительно, с того дня, когда я встретила Макса, Вэл ни секунды не заблуждалась насчет моих чувств к нему. И его ко мне.
– Возвращаясь к тому, о чем мы говорили раньше, нормально задаваться вопросами. Нормально развиваться и стареть парой…
Хоть она и права, я недовольно морщусь. Может быть, мне пора перестать бояться, что мы изменимся, Макс и я. Тем более что, если задуматься, мы уже прошли несколько этапов. Из друзей, неуверенных в своих чувствах и парализованных страхом перед обязательствами, стали людьми, верящими в любовь. В каком-то смысле это уже неслабое развитие…
Правда, у всех этих перемен есть побочные эффекты: монотонность, разлука, чувство собственности…
Как будто уловив ход моих мыслей, Вэл комментирует:
– Вы с Максом раньше были друзьями, вот и думали, что для вас все будет по-другому, что вам не придется переживать эту притирку, а теперь видите, это ровным счетом ничего не меняет. Это обязательный этап, это нормально, Кам, то, что вы сейчас переживаете. Я знаю, от понятия нормы тебя всегда бросало в дрожь, но пора тебе с ней примириться.
Она прикрывает глаза, отпивая еще глоток чая, как будто ничего вкуснее в жизни не пробовала. Я молчу, задумавшись.
После паузы моя подруга говорит с понимающим видом:
– Ты ведь думаешь, что я неправа, да?
– Нет, нет, не совсем. Скажем так, я ломаю голову, как бы нам с Максом обойти неизбежное…
Вэл смеется, потом устремляет взгляд своих больших карих глаз в мои и спрашивает:
– Что тебя так пугает в перспективе стать старыми супругами, Кам? Мне любопытно…
Я представляю себе Макса старым, морщинистым, все с тем же смехом и теми же золотисто-зелеными глазами. Представляю, как бегают вокруг дети, маленькие дети. Или нет. Только мы вдвоем. Дом с садом в окружении деревьев, быть может, или кондоминиум в сердце города, в шаговой доступности от всех наших любимых кафе и ресторанов. Я не боюсь состариться рядом с Максом. Не боюсь готовить ему кофе каждое утро до конца наших дней. Для меня проблема – не в том чтобы стать старыми супругами. Это совсем другое. Что-то такое, что начинает вырисовываться яснее…
Я чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Вэл наклоняется, берет меня за руку. Я признаюсь ей и одновременно самой себе:
– Я не боюсь состариться с Максом, Вэл. Я думаю, для меня это как… средство самозащиты. Это легче, чем посмотреть правде в глаза.
– Какой правде?
– Что мы уже теряем друг друга.
Вэл смотрит на меня со всеобъемлющей нежностью.
– Кам, вы с Максом нашли бы друг друга и в толпе из ста тысяч человек. Просто поговорите, господи. Вот и все.
Макс
Я еду чуть больше полутора часов. Останавливаюсь в Труа-Ривьер заправиться. Я возбужден, как мальчишка, так было всегда, когда я проделывал этот же путь, чтобы провести выходные со своей девушкой. Я верю в себя; возможно, дело в том, что, определенно, я наконец стал хозяином своей жизни, а не ее рабом.
Забавно, почти все время моей дружбы с Кам я боялся потерять то, что у нас было, и верил: этот страх исчезнет, как только мы сделаем шаг от лучших друзей к влюбленным. Что мне больше никогда не придется бояться. Это оказалось не так. Надо еще сказать, что до Кам я никогда никого так не любил.
Кам тоже боялась, хотя ей, кажется, это давалось легче, чем мне. Я всегда думал, что из нас двоих Кам лучше справляется с эмоциями. Потому что умеет анализировать их, препарировать. Возможно, еще и потому, что позволяет себе чувствовать их в полной мере. Я скорее загоняю их внутрь, хотя жизнь не раз доказывала мне, что все погребенное обычно всплывает на поверхность, как в засоренном туалете, который возвращает все, что в него выбросили с намерением избавиться.
Однажды вечером, недели через три после того, как мы официально влюбились друг в друга, я отпустил шутку, уже не помню в точности какую, но это было довольно грубо. Мой обычный юмор, что вы хотите. Мне стало не по себе, и я тут же извинился, как раз когда Кам засмеялась. Ее смех резко оборвался.
– А ну-ка прекрати это, – запротестовала она раздраженно.
– Что?
– Я не хрустальная. Мы не хрустальные.
Я ошарашенно посмотрел на нее.
– Причем тут хрусталь?
Она слезла с табурета, обошла стойку и обняла меня за талию. Задрала голову, чтобы посмотреть мне в глаза, почти вывернув шею.
– Говорят же «обращаться как с хрустальной вазой». Я люблю твой грубый юмор, Макс. И если я теперь твоя девушка, это не значит, что я вдруг стала недотрогой. Я не буду падать в обморок всякий раз, когда ты отпустишь грубость. Мы такие и есть, Макс, грубые. Это я в нас люблю
