ты был ребенком? Кто готовил тебе завтрак перед школой?
– Обычно я ел хлопья, потому что мы с папой жили вдвоем, а повар из него ужасный. – Я опускаю взгляд на кухонные шкафчики, подмечаю детали. Я смутно помню маму. Почти все воспоминания, которые у меня остались, – неприятные, поэтому я не люблю об этом говорить.
Санни проводит пальцем по моей руке, плечу, пока не доходит до уголка челюсти. Обхватывает подбородок и поворачивает голову так, что мне приходится встретиться с ней взглядом, вместо того чтобы пялиться в пустоту.
– Что случилось с твоей мамой?
Я беру прядку ее волос и начинаю играть с ней, пока прикидываю, сколько я готов ей сказать. Делаю из волос широкую кисточку, провожу ей по своим губам.
– У нее была неоперабельная опухоль мозга. Она умерла, когда мне было три года.
Санни гладит меня по щеке. И я чувствую, что этот нежный жест – не проявление жалости.
– Мне жаль.
Я пожимаю плечами:
– Да я ее почти не помню. У нее постоянно голова болела. Сначала думали, что это мигрени. Я помню ее в больнице, постоянно. Мы с папой были вдвоем. Даже когда она еще была с нами, папа уже со всем справлялся один.
– Тяжело, наверное, было.
– Папе точно да. Я был слишком маленьким, чтобы понять, что происходит, плюс я совсем не облегчал ему жизнь. У меня была куча энергии. Проблемы в школе. Я постоянно требовал его внимания, а ведь папа работал сутками.
Я не признаюсь Санни в самом грустном: как попытки папы завести отношения проваливались из-за меня. Отцы-одиночки нравятся всем только в кино. Сразу стало ясно, что в школе мне будет сложно. Я не так быстро усваивал информацию, постоянно отставал от одноклассников. Одна папина подружка сказала, что не готова растить «особенного» ребенка. Даже назвала меня дебилом. Это была наша последняя встреча.
Больше у папы не было женщин. Я уже оканчивал школу, когда он начал встречаться со Скай, мамой Ви. Она приятная, с ней всегда было весело.
– Сидни сам тебя вырастил?
– В целом да. Я много времени проводил в доме Рэнди. Его мама меня кормила, помогала, но это другое, понимаешь. – Жизнь Рэнди была не сильно приятнее. Его отец был профессиональным хоккеистом и постоянно пропадал в разъездах. Родители развелись, когда Рэнди было одиннадцать.
Глаза Санни влажно блестят, от грусти, наверное.
– В общем, поэтому мне приятно, что для меня что-то готовят.
Не хочется разговаривать про эту смертельную тоску. Сразу вспоминаю, что наше с Санни положение очень сложное. До встречи с ней я и не думал проводить целые выходные с одной и той же женщиной. Раньше ночи заканчивались или быстрым утренним сексом, или бесшумным отъездом девушки. Если это были какие-то регулярные лица, иногда, прежде чем вызвать такси, я заказывал нам обоим кофе и завтрак. Но никто из них даже и не предлагал приготовить завтрак. Мне приятно. Значит, я не просто удобная возможность, а что-то большее. Большее, чем тот, кто может довести до нескольких оргазмов подряд.
Мне больше нечего сказать, так что я тянусь за булочкой с корицей. За ней следует облачко пара, и мои пальцы быстро нагреваются почти до боли. Но мне слишком хочется закончить этот разговор. Плюс я голодный.
– Да они же горячие! – Санни выхватывает у меня булку.
Я хватаю ее запястье и пытаюсь поднести булочку ко рту, но она ее роняет.
– Вот блин! – Я подумываю, не съесть ли мне с пола.
– Я пальцы обожгла!
– Покажи. – Кончики ее пальцев порозовели, испачкались в коричной смеси; я беру в рот один пальчик, слизываю сахар и целую. – Лучше?
– Лучше.
Я отодвигаю миску с кремом и усаживаю Санни на стол.
– Я знаю, чем мы можем заняться, пока тут все остывает. – Я раздвигаю ладонями ее ножки и встаю между ними, двигая Санни ближе к краю. Стояк топорщит фартук. Санни обнимает меня и тянет за завязки.
– У тебя всегда такие прекрасные идеи.
– Согласен. – Я снимаю через голову ее майку и обхватываю груди.
Она берет член в теплую ладошку и начинает дрочить. Мы целуемся, ласкаем друг друга, пока Санни не стягивает с себя шорты. За секунду мы от игривости переходим к жажде; она обхватывает меня ногами за талию и прижимает к себе вплотную. В этот момент я вспоминаю, что все презервативы наверху, в спальне.
Роняю голову на ее плечо и проталкиваюсь во влажный и горячий рай между ее ног. Я всего лишь однажды был в женщине без защиты. Еще в школе, с девочкой, в которую, как я думал, я влюбился. Было так хорошо, что это даже почти стоило последующей паранойи. Почти. Но те две недели, которые я был уверен, что она залетела, испортили все веселье.
Из меня вырывается несчастный стон, потому что Санни вращает бедрами.
– Нам надо наверх.
– Мне и здесь хорошо.
– Презервативы в спальне.
– Я на таблетках с шестнадцати лет. – Она мне разрешает. Сложно отказаться.
– Таблетки могут давать осечки. – Это звучит скорее как вопрос, а не как утверждение.
– Если так боишься, можешь вытащить, когда почувствуешь, что пора.
Я кусаю ее за плечо, а потом за шею. Санни ахает и толкается бедрами. Опускаю член ниже. Очень низко. Почти ко второй дырочке.
– Нетушки! Со мной такое не прокатит!
Я поднимаю растерянный взгляд.
– Чего?
– Не-а, никакого анала.
Я аж поперхнулся.
– Что? Да я и не пытался…
Голос Санни становится гораздо выше, почти визгливым.
– Бывший постоянно пытался заставить меня дать в попу, потому что, по его словам, так риска меньше и не надо доставать презерватив.
Какие же придурки были у нее в парнях. Твою мать, надеюсь, она сейчас не про Кейла.
– А что, по-твоему, я бы сделал? Просто проскользнул туда?
– Он постоянно пытался так сделать.
– Насколько у него был маленький хер?
Она поднимает два сложенных пальца.
– Этот тот же, который не мог довести тебя до оргазма?
Я не удивлен, когда она кивает. Судя по всему, член у него был сильно меньше среднего. Хватаю Санни за руку и кладу на свой член. Разговоры про анал меня дико заводят. А что поделать. Я мужик. Хочется туда, куда не разрешают.
– Крошка, думаешь, я бы смог засунуть тебе вот это все в попу без твоего ведома?
– Ну, нет, но…
– Но что, Санни? Ждешь от меня подвоха?
– Просто ты был бы не первый, кто попробовал это сделать.
– Но буду первым, кто действительно туда попадет.
Я, конечно, шучу, но она серьезно говорит:
– Не
