но это совсем не то, что было раньше. Это слезы, которые льются, когда рядом есть кто-то, кто готов поддержать тебя, несмотря на боль.
Я хочу обнять тебя…
Я моргаю от этой мысли, и моя спина выпрямляется, когда осознание этого факта словно бьет меня по лицу.
Я хочу быть тем, кто поддерживает её.
Ох.
Дерьмо.
Дверь в комнату Пейтон открывается, и моя мама выходит наружу, ее глаза слегка опухли, а на нежных чертах лица написано изнеможение.
– Как она? – спрашиваю я, морщась от глупости своего вопроса.
Очевидно, что ответ будет: «Чертовски херово». Тем не менее моя мама слегка улыбается.
– Она немного поспала. – Мой взгляд падает на тарелку в маминых руках, и та всё еще полна папиной стряпни. – Она даже не притронулась к еде.
– Ей нужно поесть.
– Она поест, детка. Только не сейчас. Я оставила у ее кровати кое-что перекусить на всякий случай. Воду и немного конфет.
Я киваю, на мгновение закрывая глаза. А когда открываю их, мои родители стоят рядом и смотрят на меня с нежностью на лицах.
– Я так понимаю, ты не собираешься возвращаться домой с остальными сегодня вечером? – спрашивает папа.
Я отрицательно качаю головой:
– Нейту будет все равно, если я устроюсь на диване.
Или прямо здесь.
Понимающая улыбка моего отца говорит о том, что он прекрасно осознает, что я не говорю вслух.
– Мейс… – начинает мама, но папа обнимает ее за плечи, и они обмениваются одним из тех родительских взглядов. Когда она поворачивается ко мне, на ее лице появляется нежная, слегка обеспокоенная улыбка. – Я зайду проведать тебя сегодня попозже, прежде чем мы решим, возвращаться нам домой или нет, хорошо?
Я киваю, поднимаюсь на ноги, чтобы обнять их обоих, и смотрю, как они исчезают за углом. После того как я слышу, как все ребята прощаются с ними, наверху появляются Нейт, Лолли и Паркер. Они ничего не говорят, только кивают, проходят мимо, как зомби, и закрываются в своих комнатах.
В доме становится тихо, и мне внезапно совсем не хочется спать. Смотрю на свой телефон и обнаруживаю, что уже далеко за четыре утра. Мы не спали всю ночь.
Вздохнув, я откидываюсь на подушку, которую мой отец в какой-то момент подложил мне под спину, и закрываю глаза, как вдруг из комнаты доносится приглушенный звук.
По ковру раздаются шаги, и я вскакиваю на ноги, хватаясь рукой за дверную ручку. Я выжидаю мгновение, затем легонько постукиваю по ней костяшками пальцев. Она не запрещает мне входить, поэтому я осторожно открываю дверь и вижу, что Пейтон сидит в кресле перед окном.
С этой стороны дома смотреть особо не на что, но она, по крайней мере, может видеть, как свет начинает пробиваться сквозь темное небо. Когда Пейтон поворачивается в мою сторону, у меня в груди что-то сжимается, и я потираю это место.
На ее щеках красные пятна, большие голубые глаза смотрят в пол, и разбитое выражение в них никуда не делось, но когда ее губы изгибаются в легкой улыбке и она говорит:
– Я знала, что это ты. – В ее глазах вспыхивает крошечная искорка. Я выдавливаю из себя ухмылку и придаю шагам больше бодрости, чем чувствую на самом деле.
– О да, а ты знала, что я пришел сюда, чтобы украсть тебя?
Она пристально смотрит на меня, и мои плечи напрягаются, когда я готовлюсь к тому, что она скажет мне уйти, но она этого не делает. Пейтон встает, засовывает ноги в мягкие тапочки и проходит мимо меня. Она останавливается в дверях, оглядывается на меня через плечо и говорит:
– Я на это очень надеялась.
С этими словами она выходит, и я спешу за ней.
Как пара детей, впервые делающих что-то против правил, мы на цыпочках пробираемся к выходу и тихо выскальзываем за дверь.
Меньше чем через минуту мы загружаемся в мой внедорожник и выезжаем на дорогу.
Она не спрашивает, куда мы едем, а я не чувствую необходимости нарушать тишину в машине, так что мы молчим всю дорогу до единственного заведения, открытого так поздно. Или, технически, рано… Закусочная «Пеппи».
Внутри мы находим кабинку в дальнем углу и садимся.
Пейтон оглядывается по сторонам, оценивая, насколько оживленной и шумной является закусочная в этот час, и, наконец, на ее губах появляется улыбка, которую она не может подавить.
Ей нужно было немного хаоса, чтобы привести себя в порядок.
– Хорошо. – Она поднимает взгляд, и в ее великолепных глазах появляется огонек. – Я предлагаю взять оладьи с начинкой… и пиццу с сыром.
Смешок слетает с моих губ, и что-то шевелится внутри меня, когда уголки ее губ приподнимаются еще выше.
Пицца с сыром здесь отвратная, наверное, разогретая в микроволновке, и я не думаю, что эта девушка когда-либо в жизни ела фаршированные углеводы, но я не мог бы ей противоречить, даже если бы захотел.
Пока у меня есть право голоса, она получит именно то, что хочет.
Всегда.
Только когда нетронутые оладьи уже остывают, а последний кусочек пиццы остается у нее в руке, она вздыхает и снова смотрит в мою сторону.
– Я еще никому не говорила, но… – Она пристально смотрит мне в глаза. – Я оставлю ребенка.
Убежденность в ее тоне захватывает, и я смотрю на нее в ответ.
– Для меня очень важно, что ты доверяешь мне настолько, что говоришь об этом. – Ее губы дергаются, и она кивает в ответ на мои слова.
– Мы все поддержим тебя в этом, ты же знаешь. Несмотря ни на что, – добавляю я.
Она снова кивает:
– Это то, чего я хочу, и не только потому, что…
Не только потому, что Дитон умер.
Я протягиваю руку через стол, и она неуверенно сжимает мою ладонь. Я легонько сдавливаю ее, пытаясь притвориться, что меня ни капли не смущает тот факт, что она рассказала мне об этом раньше, чем кому-либо еще.
– У тебя может быть много причин, Прелесть. Тебе не нужно ни перед кем оправдываться.
Ее лицо смягчается, а затем на пухлых губах расплывается широкая улыбка.
– Что?
– Я сидела здесь и гадала, что ты собираешься сказать после того, как я тебе все расскажу, и наш разговор у меня в голове был очень похож на этот.
У меня вырывается тихий смешок, и я откидываюсь на спинку стула, когда она берет вилку и протыкает остывшие оладьи, откусывая огромный кусок. Я наблюдаю за каждым ее движением, и на моих губах появляется легкая улыбка.
– Приятно осознавать, что
