чашку.
– Ты меня приглашаешь?
– Ты поедешь с нами, даже если я тебя не приглашу.
Ее губы дергаются.
– Что меня выдало?
– То, что на тебе нет ни единой блестки. И надеты сапоги Ariat[49].
– Я смотрю, ты внимательный. – Молли поглядывает уже на мои Ariat под столом. Я надеваю их время от времени, чтобы не портить сапоги Гаррета. – Я подумала, может, ты ответишь мне тем же – я потащила тебя танцевать вчера, а сегодня ты научишь меня ездить верхом.
Теперь моя очередь краснеть. Черт возьми, мой мозг снова в режиме возбужденного подростка.
– Я могу это устроить, – говорю я, обжигаясь кофе, когда делаю большой глоток. – Значит, ты действительно собираешься остаться? На ранчо.
Молли режет омлет краем вилки.
– Честно? Я пока не знаю. Вся моя жизнь в Далласе. Мой бизнес там. Мама, бабушка и дедушка. Я надеюсь, что мамины адвокаты найдут способ обойти условия завещания, чтобы у меня был выбор – оставаться или нет.
Мое сердце сжимается.
Я чуть не роняю кружку. Подождите-ка, я что, действительно… немного расстроен, что Молли не уверена, останется ли она? С каких это пор? Я не хочу, чтобы она осталась. Но, видимо, и не хочу, чтобы она уехала?
Господи, что со мной творится.
– Ты всегда можешь оставить ранчо мне, – шучу я. Хотя это не шутка.
Я жду, что Молли закатит глаза. Осудит меня за наглость.
Вместо этого она пожимает плечами и говорит:
– Ты чертовски хорош в управлении ранчо. Мне многому нужно у тебя научиться.
Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.
– И ты хочешь учиться?
Она смотрит мне в глаза.
– Я дочь своего отца.
– Ты права. – Я снова улыбаюсь как идиот.
Меня охватывает мысль, что сейчас самое время показать Молли фотографии Гаррета. Он оставил их мне – вроде бы, – но на самом деле они принадлежат Молли. Интересно, почему он не отдал их ей? Планировал отправить их Молли или Обри позже? И когда он положил все в сейф? Он когда-нибудь ходил в банк смотреть на фотографии?
У меня сжимается живот. Осталось столько вопросов, и я не могу представить, что скажет Молли. Я не хочу сбить ее с толку или ранить. Мы и так еле держимся на плаву. Рискнуть и показать ей фотографии? На это я пока не готов пойти.
– Теперь я хочу знать, как сильно ты похожа на Гаррета, – говорю я.
На этот раз она все-таки закатывает глаза.
– Так мне ехать с вами или как?
– Ты можешь поехать. Но тебе придется потрудиться, чтобы не отставать.
– Я справлюсь.
– Вот и докажи это. Тогда, может, я перестану называть тебя городской девчонкой.
Улыбаясь, она пинает меня под столом.
– Ты невыносим.
Я такой.
Но я совру, если скажу, что это не лучшее утро за долгое время.
17
Молли
Да здравствуют ковбойши!
Рассвет.
Он разливается над холмами в персиковых, неоново-розовых и ярких сверкающе-желтых оттенках. Передо мной огромное стадо, растянувшееся по пастбищу до линии горизонта.
Наблюдая за всем этим с лошади, я чувствую, как в груди поднимается тепло и наполняет меня глубоким спокойствием. Я закрываю глаза, чтобы насладиться этим чувством.
Мой желудок спокоен. Умиротворен. Боли нет.
Я дышу ровно и глубоко, чувствуя, как свежий утренний воздух наполняет легкие. Солнечное тепло окутывает мою кожу.
Мария, моя лошадь, тихо жует траву. Где-то рядом смеются ковбои.
Я знаю, что это за чувство. Солнце, спокойствие.
Чувство восхищения.
Я помню, как испытывала его, катаясь верхом с мамой и папой, когда была маленькой. Папа ездил на бурой кобыле, а у мамы был великолепный серый андалузский конь по кличке Шторм.
Тогда мы вставали рано, потому что… ну, это была жизнь на ранчо.
Иногда я оставалась дома с мамой. В другие разы, когда маме хотелось покататься, она брала меня с собой, и мы смотрели, как папа перегоняет стадо вместе с другими ковбоями.
Больше всего я помню это невероятное чувство счастья. Мне нравилось быть с родителями. Я чувствовала себя особенной.
Мне также нравилось быть на свежем воздухе, на ранчо, верхом на лошади. Я ощущала себя частью чего-то большого. Эти приключения захватывали дух. А внимание, которое я получала от родителей, – это было… бесценно.
– Красиво, правда? – говорит Кэш, подъезжая ко мне на своей лошади. На нем перчатки, предплечья уже блестят от пота. Сегодня он в чапах[50].
Честное слово, в чапах. Они коричневые, кожаные, и их держит застежка, которая вызывающе расположена прямо на паху.
Словами не описать, как он в них выглядит. И как уверенно и легко он управляет лошадью… И с какой надеждой он спросил за завтраком, останусь ли я на ранчо?
Я покачиваю бедрами, пытаясь избавиться от настойчивого давления между ног. Но движение только усиливает его. Шов на джинсах грубо скользит по центру, и мне хочется… большего.
Мне хочется близости с Кэшем. Но этого не произойдет. Слава богу, что есть вибраторы.
Некоторое время назад мы ехали в пикапе, прицепив фургон с лошадьми, и почти всю дорогу молчали. Это пастбище находится примерно в пяти милях от дома. Теперь мы верхом – я на Марии, а Кэш на своем большом черном коне Киксе, – ждем, пока братья Риверс и другие работники ранчо подъедут на нескольких пикапах. Мы собираемся начать работу.
Я улыбаюсь.
– В последний раз я видела рассвет, когда шла домой из бара. У меня было слишком сильное похмелье, чтобы насладиться им тогда. Это… нечто.
– Какая ты гуляка, – поддразнивает он.
– Черт возьми, да, я была гулякой. А где, по-твоему, я научилась танцевать?
– Я надеялся, что на балах, или на утренниках, или еще хрен знает где.
Я смеюсь, хотя мой пульс учащается. Кэш запомнил, что я занималась танцами.
– Я училась танцевать и там тоже.
– Все хорошо? – Кэш кивает на Марию. – Кричи, если нужна помощь.
Я ерзаю в седле.
– Это как езда на велосипеде, да? Нужно только попрактиковаться, и все вспомнится.
– Ну раз ты так считаешь.
Я тянусь, чтобы толкнуть его, но он далеко.
– Спасибо за доверие.
– Молли Лак, самой большой твоей ошибкой будет поддаться сомнениям. Ты знаешь, на что ты способна. – Он смотрит на меня, прищурив один глаз от яркого солнца. – Так что давай, берись за дело.
Улыбаясь, я выпрямляю спину.
– Это была на удивление хорошая речь, Кэш.
– Спасибо. – Он касается пальцами полей шляпы, выглядя как Брэд Питт в фильме «Легенды
