показываю.
Дюк поднимает руки и отступает назад, наблюдая, как я иду к машине, моя толстовка с капюшоном плотно облегает меня из-за множества бинтов, которыми я обмотан.
Мое плечо горит, словно дюжина раскаленных палочек прижата к моей коже, но я скрываю и это. Я забираюсь внутрь и не смотрю в его сторону, когда он оглядывается.
Дюк – классный парень, серфер, с которым мы познакомились много лет назад. Он дает дешевые уроки на пирсе. Конечно, мне пришлось заплатить ему, чтобы он приехал за мной, но мне это нравится. Теперь я не чувствую себя обязанным говорить, а он совершенно счастлив сидеть молча и слушать софт-рок.
Излишне говорить, что поездка будет долгой, наполненной только дерьмовой музыкой и огромным количеством эмоций, самая легкая из которых – злость. Злость – это хорошо. Я мог бы прогнуться и сломаться под весом всего остального, но, по крайней мере, ярость можно направить на что-то полезное.
Когда мы подъезжаем к пляжному домику, Дюк паркуется аж на проклятой траве, пытаясь подъехать как можно ближе к входной двери.
Он ухмыляется, когда я бросаю на него сердитый взгляд.
Вздохнув, я обращаюсь к нему с вымученной улыбкой:
– Спасибо, что пришел, чувак.
– Я был свободен, так что ничего особенного. – Он пожимает плечами. – Дай мне знать, если захочешь… Просто позвони – и я здесь.
Я киваю, вылезая из грузовика, каждый сантиметр моего тела протестует. Это единственная причина, по которой я не злюсь, когда Дюк несет маленькую никчемную сумку, которую я взял с собой в поездку. Там нет ничего, кроме зубной щетки, дезодоранта и таблеток, с которыми доктор отправил меня домой, а также одежды, которую я взял с собой в дорогу. У меня даже нет зарядного устройства для телефона.
Дюк не пытается войти, а я не утруждаю себя приглашением, просто закрываю дверь и прячусь внутри.
С каждым шагом, причиняющим боль, я проклинаю мир все сильнее, намереваясь добраться до кухни за стаканом воды.
К тому времени, как я наполняю стакан, мои конечности дрожат и мне больно дышать. Оттолкнувшись от кухонного стола, я возвращаюсь в гостиную.
Я почти теряю сознание от болезненной пульсации в висках, и моя рука тянется, чтобы ухватиться за стену, но, конечно, это моя правая рука – несмотря на слинг.
– А!
Я кричу от боли, когда мое плечо охватывает пламя, и на этот раз у меня подгибаются колени.
Стакан падает вместе со мной. Он разлетается по кафельному полу, и я врезаюсь в осколки, снова крича, когда мое ребро, кажется, трескается еще сильнее.
– Черт! Ебать! Черт! – ору я, ударяя ногой по стене.
И тут я оглядываюсь по сторонам, все мое тело застывает от ужаса, взгляд устремлен в окно от пола до потолка на задней веранде.
С другой стороны на меня в шоке смотрят большие голубые глаза Пейтон.
Пейтон
Мой рот приоткрыт, я словно застываю, когда смотрю сквозь прозрачное стекло.
Мейсон.
Он… здесь.
Почему он здесь?
Он зажмуривает глаза, стараясь не смотреть на меня. Кровь на полу – вот что приводит меня в чувство, и я вскакиваю. Камера падает на деревянный настил, но мне все равно. Я дергаю заблокированную дверь в тщетной попытке открыть ее. Я перевожу взгляд на Мейсона, лежащего на полу, и решаю, что нужно обойти крыльцо.
К счастью, входная дверь открыта, и через несколько секунд я влетаю в дом, резко останавливаясь, когда добегаю до кухни.
– О, боже мой.
Моя рука опускается на живот, меня охватывает беспокойство, и я совершенно не уверена, на что я на самом деле смотрю.
– Мейс.
– Уходи.
Я вскидываю голову, наши взгляды встречаются, и он смотрит на меня незнакомым взглядом.
Гнев. Его губы поджаты, зубы стиснуты, а в карих глазах горит мрачный огонь.
Я подхожу ближе.
– Я сказал: уходи, – огрызается он, мотая головой в противоположном направлении.
Я наклоняюсь перед ним, одной рукой держась за стол, чтобы не упасть, другая моя рука дрожит, когда я протягиваю ее и провожу пальцами по его колену.
Мейсон медленно поднимает взгляд, и бравада мгновенно улетучивается.
– Пожалуйста, уходи, – шепчет он с таким отчаянием в голосе, что у меня что-то сжимается в груди. – Я не могу выносить, когда ты видишь меня таким.
– Что ж, мы должны поквитаться, не так ли? – шепчу я, мягко улыбаясь, когда он хмурится. – Ты видел меня и в гораздо худшем состоянии.
На его губах появляется намек на улыбку, прежде чем она исчезает.
– Так ты говоришь, что это справедливо?
Я пожимаю плечами, и он опускает подбородок на грудь.
– Могу я помочь тебе встать? У тебя из задницы может торчать стекло, а мы и не знаем.
Мейсон издает смешок, и тут же его спина сгибается, а лицо искажает гримаса боли. Он начинает тяжело дышать, и беспокойство сжимает мне горло. Ему больно – это очевидно. Но как это случилось? И когда?
Я встаю и осторожно тяну его за левую руку, видя, как он прижимает правую к груди, но он не двигается с места, а отдергивает ее с выражением ужаса на лице.
– Ребенок, – он качает головой.
– Если я почувствую, что перенапрягаюсь, я остановлюсь. Поверь мне. – Я снова протягиваю руку, и челюсть Мейсона дергается.
Медленно он позволяет мне взять его за руку, но почти не опирается на меня, его ноздри раздуваются от напряжения. Он слегка поворачивается, когда встает, опираясь бедром о столешницу, и я двигаюсь позади него. Я смотрю ему в спину и вижу, что на его тренировочных штанах нет ни капли стекла, поэтому я подхожу ближе, надеясь, что он хотя бы обопрется на меня.
– Будь осторожна, – шепчет он. – Смотри, чтобы стекло не попало тебе под ноги.
Я опускаю взгляд на свои сандалии, но ничего не говорю, пытаясь проскользнуть под его левой рукой. Мейсон не позволяет, отодвигается и медленно продвигается вперед.
Его поза напряжена, кулак крепко сжат и весь в крови. Я следую за ним, пока Мейсон направляется к дивану и опускается на него.
Резкий выдох с шипением срывается с его губ, и он, тяжело дыша, откидывает голову назад, как будто на это ушли все силы, что у него были в запасе.
Мое сердцебиение учащается, беспокойство охватывает меня. Он такой бледный, никаких признаков его обычного загара, а его лицо искажено болью и страданием. Прежде чем меня охватит паника, я бегу обратно на кухню и хватаю аптечку.
Когда я возвращаюсь, Мейсон искоса смотрит в мою сторону.
– Со мной все будет в
