порядке. Ты можешь идти.
Я опускаюсь на подушку рядом с ним.
– Я серьезно, Пейтон.
Я поджимаю под себя ноги.
Он, нахмурившись, смотрит вперед.
– Я устала. Я бы не отказалась вздремнуть. – Я наклоняю голову. – Конечно, у тебя же просто небольшой ушиб. Это я таскаю на себе шар для боулинга.
Его губы расплываются в улыбке, и он дергается, прижимая руку к ребрам.
– Черт, больно даже думать о том, чтобы рассмеяться.
Я ничего не говорю, и после продолжительного молчания он вздыхает и протягивает мне ладонь.
Я осторожно беру его за руку, пинцетом удаляю два маленьких осколка стекла, а затем протираю кожу. Маленькие порезы недостаточно велики, чтобы их нужно было заклеивать пластырем, но я все равно накладываю его, потому что он весь в нарисованных мячах для американского футбола.
Мейсон пристально смотрит на маленькую белую полоску, и осознание обрушивается на меня с новой силой.
Боже мой, футбол.
Я перевожу взгляд на его лицо, и, когда он смотрит на меня, на нем выражение, которое я слишком хорошо знаю. Это паника и боль. Это страх и потеря, смешанные с полным разочарованием.
И все это направлено прямо на него самого.
У меня миллион вопросов, и, судя по его следующим словам, это должно быть заметно.
– Я полагаю, ты не разговаривала с остальными?
Я вздрагиваю, чувствуя себя немного виноватой.
– Я вроде как… прячусь.
Он поворачивает голову в мою сторону, в его карих глазах читается беспокойство, когда что-то причиняет ему боль.
– Что случилось? Что-то не так?
Тревога шевелится у меня в животе, вызывая там некое напряжение. Мейсон сидит здесь, едва в состоянии пошевелиться, и он беспокоится обо мне?
– Я в порядке, – удается прошептать мне.
Теперь он смотрит на меня, и у меня вырывается тихий смешок:
– Честно.
– Все равно скажи мне.
Я с трудом сдерживаю улыбку. Даже в полном смятении он по-прежнему остается властным мальчиком. Или мужчиной.
Я бросаю на него быстрый взгляд, отмечая резкие черты лица и живые темные глаза.
Да, он точно не мальчик.
Прочистив горло, я перевожу взгляд на его руку.
– Итак, мой отец появился ни с того ни с сего. – Я делаю паузу, усмехаясь и разводя ноги, чтобы устроиться поудобнее. – Ну, предположительно это было не запланированно. Я допрашивала Паркера, и он клянется, что не знал о приезде отца, но я чувствую, что это ложь.
Мейсон слегка кивает, ожидая продолжения.
– В общем, он пригласил меня на ужин, и я почувствовала, что не могу отказать, поэтому в конце концов согласилась, отменив встречу с Лолли в последнюю минуту.
– И что?
Я поджимаю губы.
– И лучше бы я этого не делала. – Я хмурюсь. – Просто я больше не совсем считаю нас отцом и дочерью, понимаешь? Когда моя мама запретила ему видеться со мной после развода, он даже не попытался обойти запрет. Но теперь, когда я сбежала из того дома, он был рядом. Даже если только по телефону, потому что он все еще работает так же много, как и тогда, когда мы были детьми. Я ценю его усилия, я думаю, и я люблю его так, как никогда не смогла бы любить маму, но я потеряла его давным-давно. Я научилась мириться с этим. – Я качаю головой, отводя взгляд.
– Что он сделал? – спрашивает Мейсон.
На этот раз я та, кто опускает голову.
– Он попросил меня переехать к нему. Говорит, что у него есть комната для меня и ребенка, и…
– Нет.
Я встречаюсь с Мейсоном взглядом, и он прищуривается еще больше.
– Ты не можешь уехать. Не уезжай.
В животе у меня возникает что-то непонятное, но знакомое, и жар охватывает мои щеки.
– Я не хочу. Мне здесь нравится. – Я украдкой смотрю на Мейсона и замечаю напряженное выражение на его красивом лице, как будто он хочет что-то сказать, но не уверен.
– В общем, – быстро продолжаю я, – папа повел меня в один милый ресторанчик в Санта-Монике, и, когда он высадил меня сегодня утром, я просто… пошла сюда пешком. Машины Лолли и Кенры были припаркованы на подъездной дорожке, и мне не хотелось разговаривать. Я весь день просидела на заднем дворике.
– Ты ела?
– Я в порядке.
– Ты ела?
Борясь с улыбкой, я смотрю в его карие глаза:
– Да, я ела.
Я выдерживаю его взгляд, и с каждым мгновением в нем появляется все больше муки. Он хочет заговорить, но пока не может подобрать нужные слова.
Должно быть, все плохо.
Последнее, что ему нужно, – это чувствовать себя вынужденным говорить, когда он не готов. Я бы знала. Поэтому я беру пример с Мейсона Джонсона, подпираю голову кулаком и говорю: «Хочешь, я надеру ему задницу?»
Я не знаю, кто такой «он», и очевидно, что не драка сделала это с его телом, но фраза, которую я позаимствовала, все решает.
Мейсон страдальчески улыбается, точно так же повторяя мою фразу из прошлого.
– Ну и насколько же фотография на самом деле скучное занятие?
– Ну, Суперзвезда, – я придвигаюсь к нему, – давай я тебе все расскажу…
Глава 20
Мейсон
Раньше, ноябрь
Я просыпаюсь с хрипом, боль пронзает меня, и становится чертовски трудно дышать. Все мое тело болит, как будто меня сбил самосвал, а затем сбросил на меня свой груз.
Мне тяжело дышать, а задница болит из-за того, что я провел всю ночь в сидячем положении. Я поворачиваю голову, стискивая челюсти от напряжения, и замечаю свой телефон на прикроватной тумбочке. Я пытаюсь дотянуться до него, но такое чувство, что меня разрывает надвое.
– Черт, – выдыхаю я, и от этих коротких вздохов боль становится только сильнее. – А-а-а, – стону я, спуская ноги с кровати, и делаю короткие выдохи, подталкивая себя с матраса, пока мои ступни не касаются пола.
Я зажмуриваю глаза, от небольшого напряжения на лбу выступают капельки пота. Я в полной жопе, мои мышцы кричат сегодня в десять раз громче.
Внимание падает на повязки на ребрах, и я смотрю на зафиксированную подающую руку.
Передо мной проносятся образы того момента, когда мое тело подбросило в воздух, и я скрежещу зубами. Я должен был предвидеть приближение. Уклониться. Ударить в другую сторону или отбросить мяч.
Я должен был пригнуться, убежать или… Блядь.
Качая головой, я вытягиваю левую руку, и она дрожит, когда мои пальцы касаются края телефона. Мои щеки раздуваются от напряжения, и мне приходится еще немного приподняться с матраса, чтобы схватить его, но я не могу ухватиться как следует. Он с
