class="p1">Пейтон наклоняется, роясь в чем-то возле дивана, и когда она говорит: «Открой», я не задаю ей вопросов.
Я открываю рот, и она дает мне две таблетки, прежде чем поднести чашку с трубочкой к моему рту. Я обхватываю ее губами, не сводя с глаз с этой девушки. Она берет тарелку и ставит ее мне на колени.
– Вот.
Пейтон вскакивает на ноги и устремляется к задней двери.
– Теперь, когда они знают, что я здесь, я собираюсь заехать домой и взять кое-какие вещи.
Я наблюдаю, как Пейтон надевает босоножки, и мой пульс бьется немного сильнее от ее слов.
– Какие-то вещи?
Она поднимает голову и смотрит на меня поверх своего плеча.
– Мне нужно заботиться о тебе. – Она слегка хмурится. – Пожалуйста, не говори, что я тебе здесь не нужна.
– Я хочу, чтобы ты была здесь.
Ее рука застывает на ручке, и на мгновение Пейтон просто смотрит на меня.
Я не хотел быть таким прямолинейным, моя реакция даже не имеет ничего общего с моими травмами.
По правде говоря, она – последний человек, который должен видеть меня в таком состоянии, но каким-то образом, когда она рядом, я чувствую себя не таким разрушенным и разбитым. Как будто весь мой мир не рухнул, и, возможно, это еще не конец всему. Сидя в той больнице, я чувствовал, что моя жизнь развалилась на части. Это было все, о чем я мог думать по дороге обратно в Оушенсайд.
Я потерял все, ради чего работал, включая свое будущее.
И вот появилась Пейтон, с большими голубыми глазами и самыми нежными прикосновениями, которые я когда-либо чувствовал. Она села рядом со мной и улыбнулась, и все остальное исчезло, потому что это была настоящая улыбка. В ней не было той боли, которую я наблюдал последние несколько месяцев.
В тот момент я понял, что не только хочу, чтобы она осталась, но и нуждаюсь в этом. Я просто не знал, смогу ли сказать ей об этом, поэтому, когда навалилась усталость и боль усилилась, я использовал это как предлог, чтобы уйти в другую комнату. Я бы остался на этом диване, рядом с Пейтон, но мне не хотелось смотреть, как она уходит.
И все же она вернулась, она все еще здесь несколько часов спустя, и она не спрашивает, можно ли ей остаться. Она говорит, что останется.
По мне пробегает волна, осознание пробивается сквозь последний слой тумана в моем сознании.
Больше никаких «может быть».
Больше никаких «Наверное я».
Все, что осталось, – это уверенность.
Потому что я по уши влюблен в эту девушку.
Я не знаю, как это случилось, и мне все равно когда.
Все, что я знаю, – это то, что она подкралась ко мне незаметно, и я не злюсь из-за этого.
За приоткрытой дверью разносятся крики, и момент рушится.
Пейтон выскальзывает на задний дворик, и я раздраженно откидываю голову.
Как только я остаюсь один, мне кажется, что свет, который Пейтон принесла, ушел вместе с ней. Все негативные мысли возвращаются, сжимая меня, как змея добычу.
Клыки вонзаются в мои легкие, и я задыхаюсь. Я моргаю, но туман не рассеивается, мое сердце работает с перебоями, угрожая разорвать грудную клетку. Я пытаюсь сглотнуть, но в груди скручивается ком, паника пытается задушить меня на месте.
Я спортсмен, который не может играть. Студент, который не может ходить в универ. Мужчина, который не может защитить.
Я полностью. Блядь. Бесполезен.
Глава 21
Пейтон
Сейчас, сентябрь
На мою грудь наваливается тяжесть, и я протягиваю руку, как будто могу избавиться от боли. Это не так. Мне кажется, к боли я уже привыкла, и, возможно, в некотором смысле так оно и есть. Я в том смысле, что знаю: когда я открываю глаза утром, боль быстро следует за любым ощущением, с которым я просыпаюсь, а когда я ложусь ночью, боль – это последнее, что я помню.
Иногда вместо боли приходит пустота, которая кажется бесконечной. Она растет, проверяя меня на прочность, делая меня хрупкой. Иногда это похоже на лавину, и я падаю, погребенная под огромным давлением.
Но бывают моменты, когда в моем сознании всего лишь запутанная паутина из воспоминаний и мгновений. Я запуталась в петле: будь я проклята, если сделаю это, будь я проклята, если не сделаю, и я не знаю, как из нее выбраться.
Я не знаю, что правильно, а что неправильно, и в последнее время я сомневаюсь, что мне вообще есть до этого дело.
Я должна беспокоиться об этом, но так ли это на самом деле? Или мне так плохо из-за того, что я нарушаю всем известное правило приличного общества, которое запрещает влюбляться в кого-то нового так скоро после потери человека, которому ты обещала себя?
Правда в том, что все это не имеет значения, потому что все уже случилось. Невозможно остановить, невозможно повернуть вспять или изменить то, что я чувствую к мужчине, стоящему передо мной. Это означает, что если и он разобьет меня, это будет совершенно новая доза душевной боли.
Я бы этого не пережила. Я с трудом могу справиться с потерей Дитона, поэтому я даже представить себе не могу, что бы со мной случилось, если бы я позволила себе чувства к Мейсону и потеряла бы и его тоже.
Мой взгляд скользит по лицу Мейсона, и я протягиваю руку, проводя дрожащим большим пальцем по морщинкам между его темными бровями.
Их там быть не должно.
Мейсон, как никто другой, склонен к беспокойству и стрессу. Почти всегда его мысли заняты кем-то другим, и я уверена, что после несчастного случая с Ари ситуация только ухудшилась. Он старался все контролировать и убивал себя беспокойством, если вдруг что-то шло не по плану или он не мог кому-то помочь.
Но эти морщины, которые теперь почти отпечатались на его красивом лице, раньше не вторгались в его сон.
И все же он здесь, без сознания, на чужой кровати, в городе, в котором мы не живем. Я не могу притворяться, что я в том числе не являюсь причиной беспокойства, которое он испытывает. Я причиняю ему боль, и от этого у меня сводит живот.
Что еще хуже, Мейсон выглядит похудевшим, его волосы в беспорядке, а на обычно гладком лице заметна щетина. Я бросаю взгляд на его руку, пакет со льдом, который я принесла, все больше соскальзывает с его пальцев при каждом беспокойном подергивании. У него
