ли он, как мое тело реагирует на его присутствие?
Что я словно хочу узнать, каково это – быть ближе, хотя бы из любопытства?
Или, возможно, это подсознательная потребность в человеческом контакте или комфорте?
Или что-то совсем другое…
Дерьмо.
Мейсон делает еще один шаг, и я замечаю, как свежие капли от самого быстрого душа, известного человечеству, стекают с его острой, слегка покрытой щетиной челюсти на грудные мышцы. Они впечатляют, идеально очерченные и блестящие.
У меня перехватывает дыхание, и когда он кивает головой в сторону ванной, заходя внутрь, я добровольно следую за ним. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся в комнате с другой стороны.
Мой взгляд скользит по плюшевым одеялам на кровати: одно стеганое одеяло поверх другого, как бы уютный кокон. В этот момент Мейсон обходит меня, и его баскетбольные шорты сползают с бедер, открывая взгляду темные волоски, едва заметные на его пупке. А эти тазовые кости, которые кажутся острыми, как у скульптуры…
О, каким великолепным объектом для моей камеры он мог бы стать! Я могла бы получать награды за его безупречную красоту.
Мейсон Джонсон – настоящий мужчина, сильный и утонченный. Он стоит без рубашки, глядя на меня. Я опускаю голову, почти касаясь подбородком груди.
– Ну же, давай, – говорит он с лёгкой иронией в голосе.
– Кровать Ари не может быть менее удобной, чем эта, – добавляю я, пытаясь сохранить невозмутимость.
– Все не так уж плохо, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.
Однако, произнося эти слова, я понимаю, что подсознательно ищу повод вернуться в свою комнату, где я спала. Но разве мне это нужно? Мейсон попросил меня прийти сюда, и я… хочу этого.
Поэтому я не говорю больше ни слова. Я забираюсь под одеяло, слегка приподнимаясь над подушками. Я вздыхаю с облегчением, широко улыбаясь и поворачиваясь к Мейсону.
Он усмехается, глядя на меня с блеском в глазах.
– Да, дома у Кэм такая же кровать, как и в общежитии. У неё на матрасе есть простыня, а она все равно спит поверх стеганого одеяла, укрываясь вторым. Девочка-сорванец, а так плохо спит по ночам.
Внутри разливается какой-то жар, и я быстро отвожу взгляд, прежде чем он заметит это.
Значит, он был не только в постели Кэмерон… но и во всех ее постелях.
Что именно это значит?
Я слышала, что она была влюблена в него, когда росла. Между ними что-то произошло?
Интересно, что сейчас происходит в «Авикс»?
Боже, Пейтон, почему тебя это волнует?
– Раньше мы каждую субботу собирались в комнатах друг друга, каждый раз меняя место, чтобы посмотреть фильм и поесть пиццу. Ее комната была нашей общей любимицей.
Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня с легкой улыбкой на губах. Кажется, он знает, о чем я думаю, и ему это нравится. Но это же странно, не правда ли?
Мейсон поворачивается ко мне лицом, насколько это возможно, поэтому я делаю ему небольшую уступку и разворачиваюсь на бок. Он улыбается мне и слегка смеется.
– Что?
– Ты так мило выглядишь, прижавшись ко мне и все такое.
Я закатываю глаза в ответ на его поддразнивание и плотнее закутываюсь в одеяло.
– Мне было бы намного комфортнее, если бы в моем теле не было крошечного человечка.
Мейсон с улыбкой смотрит на огромный шар из одеял. Его взгляд задерживается на нем на несколько мгновений, а затем его рука исчезает. Однако он не просто убирает руку под одеяло, он опускает ее ниже, пока не достигает подола моей рубашки, и, приподняв его, прижимается ладонью к моей коже.
По моему телу пробегает мягкий ток, его прикосновение подобно слабому электрическому разряду. Я прерывисто вздыхаю.
Я не вижу, к чему он прикасается, так как одеяло по-прежнему натянуто до подбородка. Но мозолистые пальцы Мейсона оставляют тёплый след в любом месте, к которому они прикасаются. Он проводит рукой из стороны в сторону, сверху вниз, останавливаясь, когда нащупывает маленький выступ.
Его глаза встречаются с моими, и на нас падает свет, который он забыл выключить в ванной.
– Тебе больно? – спрашивает он, и в его голосе звучит удивление.
Я отрицательно качаю головой:
– Теперь, когда я так близко к сроку, мне становится немного труднее дышать, а спина болит так же сильно, как и ноги. Но, думаю, это в порядке нормы.
Мейсон кивает, а затем спрашивает, на этот раз чуть более неуверенно:
– Ты боишься?
Я чувствую грусть, вспоминая мягкие кудри Дитона и его заразительную улыбку. Мое сердце наполняется тяжестью, когда я осознаю, что почти не думала о нем на прошлой неделе. Я спала недостаточно долго, чтобы он мог прийти ко мне во сне, но он обязательно придет.
Он всегда приходит.
Я не замечаю, как на моих губах появляется легкая усмешка, пока не поднимаю взгляд и не вижу такую же улыбку на лице Мейсона.
– Я так не думаю, – наконец отвечаю я.
– Это хорошо, – шепчет он, и я вижу, как его охватывает изнеможение.
Мы молчим несколько минут, и, когда он снова поворачивается, наши взгляды встречаются в тусклом свете помещения. Легкая улыбка появляется на моих губах.
Его слова, сказанные ранее, словно теплое одеяло, окутывают меня. Я подкладываю ладони под щеку и смотрю на Мейсона.
Немногие люди в моем возрасте знают, каково это, когда у тебя отнимают что-то или кого-то, кого ты любишь. Это настоящий кошмар, который вызывает обоснованные страхи.
Это как быть разрезанным до костей филейным ножом. Хорошего нет, ты получаешь только плохое.
Пустоту.
Абсолютное ничего, так что аж кровь стынет в жилах.
Независимо от того, что ты добавляешь в свою жизнь или чем себя накачиваешь, это не помогает. Твои кости начинают болеть без всякой физической нагрузки, а сердце грозит взорваться даже от самой маленькой мелочи.
Люди часто предполагают, что знают, как вы должны себя вести или что вы должны чувствовать. Они могут говорить, как долго вам следует горевать, когда вам станет лучше и насколько трудным будет весь этот процесс. Однако это не так. Они не могут знать наверняка.
Конечно, у каждого человека свои уникальные переживания, но в основе всего лежит одно и то же.
Вы что-то потеряли или у вас что-то украли, и вы хотите это вернуть. Есть шанс, что у вас получится. Но возможно и обратное. Но это не значит, что человек, у которого есть шанс, страдает меньше, чем тот, у кого его нет. Мы все люди, и нам всем приходится справляться как можем.
