— А что капитан Смирнов? — послышался из толпы голос Григория Романова. — Знает он об этом?
— Куда там! Накануне всю ночь кутил с офицерами!..
— Так пусть тогда придет и ответит нам!
Толпа взволновалась, зашумела:
— Давайте его сюда!
— Зовите командира роты!
Неожиданно сзади, перекрывая шум солдатских голосов, раздался зычный бас:
— Братцы, письмо!
Все обернулись. В дверях казармы стоял солдат, размахивая листком бумаги.
— Погребнюк написал! Нашел у него на койке.
Он сбежал по ступенькам крыльца, направляясь к товарищам. Романов, не теряя времени, бросился к нему навстречу, выхватил письмо.
— Читай вслух! — крикнул Бондарчук. — Мы все хотим знать! Посветите ему!
Романов, чтобы было виднее, повернулся спиной к фонарю, поднял бумагу выше и начал читать. По голосу чувствовалось, что он глубоко взволнован.
Письмо было написано торопливо, карандашом, на маленьком клочке бумаги.
"Солдаты, товарищи мои, — говорилось в нем. — Знаю, вы осудите меня, назовете трусом и малодушным. Но что мне остается делать? Иначе я поступить не могу, нет сил. Вы все отвернулись от меня, и это хуже пытки! Но я не предатель. Верьте, я не доносил на Дружина, у меня и в мыслях этого не было. Вот о чем вы должны знать.
Прощайте, друзья! Будьте счастливы!
Погребнюк".
Во дворе воцарилось гробовое молчание. Солдаты стояли как оглушенные. Их потрясли простые, бесхитростные слова записки и то, что написавший ее находится вот тут, рядом, но уже ничего не слышит, ничего не чувствует, хотя всего только час тому назад ходил среди них, дышал одним с ними воздухом…
Почти все собравшиеся под тутовым деревом, с которого, будто призрак, свисало мертвое тело, восприняли самоубийство Погребнюка как доказательство его невиновности, Те же немногие, которые все еще не были в этом уверены и считали действительной причиной его смерти угрызения совести за предательский поступок, — те открыто не решались высказывать свое мнение.
Одно было несомненно. Погребнюк лишил себя жизни, и ка это его в конечном счете толкнул тяжелый, невыносимый режим, установленный для солдат в батальоне. Издевательства над солдатами, арест Дружина, ежедневные истязания его в карцере и вот, наконец, страшная смерть Погребнюка — все это были звенья одной цепи.
Так думали не только солдаты-матросы, но и все солдаты батальона.
В этот момент к солдатам вышел капитан Смирнов. Он стоял у ворот в накинутом на плечи кителе и о чем-то спрашивал часового. Тот что-то взволнованно объяснял, показывая рукой на дерево.
Выслушав часового, капитан быстро направился к тутовому дереву. Солдаты расступились, давая ему дорогу.
Взглянув наверх, Смирнов отшатнулся и зажмурился, лицо его исказил ужас. Солдат, глаза которого часто смотрела на него с иконы, что над кроватью, сейчас висел перед, ним, как распятый Христос. У капитана Смирнова закружилась голова, земля словно стала проваливаться под ногами, Чтобы не упасть, он схватился рукой за ствол дерева и замер.
— Что, страшно, господин капитан?.. — зло спросил кто-то из толпы.
От этих слов Смирнов вздрогнул, открыл глаза и обернулся к солдатам:
— Молчать! Кто это сказал?
Ответа не последовало. Все пожирали Смирнова ненавидящими взглядами.
— Я спрашиваю, кто это сказал? Отвечайте! Не то…
Он ждал, прислонившись спиной к дереву. Толпа солдат по-прежнему молчала.
— В последний раз спрашиваю: кто сказал? Ну?..
— Я! — крикнул кто-то сзади.
Смирнов обернулся, поискал глазами в толпе, но в этот момент десятка два голосов справа и слеза от него закричали наперебой:
— Молчать! — Смирнов рубанул рукой воздух. — Немедленно разойтись! Приказываю!..
Несколько солдат сделали два шага назад. Но никто на уходил. Смирнов постепенно пришел в себя. Он крикнул часового. Как раз в этот момент происходила смена караула. К нему подбежали сразу два солдата.
— Снимите! — капитан, не поднимая глаз, кивнул на труп. — Доставьте на носилках в крепость. Живо.
Караульные поспешно бросились выполнять приказание. Один взобрался на дерево и принялся отвязывать от большого кривого сука конец веревки. Несколько солдат подошли, чтобы помочь. Они осторожно поддерживали мертвое тело.
Покойника опустили на землю и положили на спину. Караульные отправились за носилками. Кто-то вытащил из кармана грязный платок и закрыл им посиневшее лицо Погребнюка. Смирнов с благодарностью посмотрел на солдата, сделавшего это, так как стеклянные, с застывшей в них мукой глаза мертвеца наполняли его сердце ужасом.
Опять под деревом воцарилась гробовая тишина. Солдаты стояли, понурив голову. Молчал и капитан Смирнов, не отрывая глаз от земли.
На заре со стороны крепости донесся звук горна, играющего подъем. Дневальные начали поднимать солдат.
Обычный сигнал, будивший их каждое утро, сегодня прозвучал как-то особенно тревожно… Он пронесся над городом и растаял в сером небе. Горизонт запылал, будто его подожгли. Из ярко-красного он становился огненно-желтым. Наконец из-за гор показался край раскаленного диска, и по улицам города помчались первые солнечные лучи, веселые я благодатные.
Скачала со стороны базара долетели редкие негромкие возгласы. Потом, звуча все чаще и громче, они наконец вылились в глухой монотонный гул, который все крепчал и рос.
Солдаты седьмой роты еще не опомнились от ночного происшествия. Медленно поднимаясь в гору от церковной площади к крепостной равнине, они тихо обменивались мнениями о том, как будет похоронен Погребнюк. Устроит ли Добровольский похороны рядовому солдату? Солдатам трудно было предвидеть дальнейшие события. Одни считали, что подполковник ни в коем случае не разрешит похорон, другие же, все еще продолжавшие не верить Погребнюку, допускали возможность торжественных похорон, исходя из того, что покойный-де оказывал услуги командованию батальона.
Но когда взводы под барабанный грохот выстроились на плацу, все эти предположения и домыслы солдат словно мгновенно развеял ветер.
Сразу же выяснилось, что сигнал горна, несколько отличный от того, который каждое утро поднимал солдат на учения, не имел никакого отношения к похоронам Погребнюка. Распорядок дня в батальоне ни в чем не изменился. Все шло по раз навсегда установленному расписанию.
Батальон выстроился на плацу буквой П. Бой барабанов не умолкал.
И все же кое-что не могло не обратить на себя внимания солдат. Старших офицеров на плацу не было. Обычно они вместе с солдатами ждали появления подполковника, но сегодня их еще до рассвета вызвали к нему на квартиру. Там шел военный совет.
Томительно тянулось время.
Видя, что офицеры задерживаются, фельдфебель вышел вперед и закричал:
— Снять шапки! К утренней молитве готовьсь!
Солдаты обнажили головы. "Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твое… Победы благоверному нашему императору Николаю Александровичу…"
Крепостную равнину оглашал монотонный гул сотен голосов.
Едва солдаты кончили молиться, как в воротах крепости показалась группа офицеров.
— Сми-и-ирно! — скомандовал фельдфебель.
Глухой стук множества солдатских каблуков — и на плацу воцарилась такая тишина, что слышен был даже скрип сапог офицеров, ступающих по влажной от росы траве.
Офицеры выстроились перед ротами. Вперед вышел высокий плечистый штабс-капитан, дежурный по батальону, Он развернул сложенный трубочкой лист бумаги, откашлялся, вскинул голову и принялся размеренно, с выражением читать приказ командира батальона.
В вводной части говорилось об "опасных мыслях и преступных действиях" отдельных солдат, Затем шел непосредственно сам приказ. Дойдя до этого места, штабс-капитан сунул палец за воротник, оттянул его, вертя шеей, словно думал тем самым придать голосу больше силы, и провозгласил:
"Учитывая вышеизложенное, приказываю:
1. Солдата Дружина за распространение внутри батальона вредных мыслей и нарушение устава и законов армии его императорского величества предать Кавказскому военно-полевому суду.
2. После семи часов вечера увольнительные солдатам давать только с моего ведома.
3. Ответственность за исполнение сего приказа возложить на командира караульного взвода поручика Варламова.
Командир 1-го Особого Лебединского батальона подполковник Добровольский".
После зачтения приказа, как обычно, производились учения. Солдат удивляло отсутствие на плацу Варламова.
