в рот, толкаясь наглым языком все глубже, скользя руками под тонкий плащ, приживая к себе все плотнее. — Ты всегда была моей. Только моей.
Лифт плыл вверх мучительно медленно. Марго задыхалась в объятиях и поцелуях, захлебывалась от противоречий, обуревающих душу, но больше не сопротивлялась, а отвечала с обреченной, отчаянной страстью человека, признавшего всю глубину давней пагубной зависимости и неспособного ей противостоять. Самой себе она казалась вышедшим из завязки алкоголиком, припавшем к горлышку обжигающего, отравляющего организм зелья. Но не было ни сил, ни желания прервать пьянящее безумие по имени Олег Вольский.
В этот момент Бестужева не вспоминала о прошлом, не думала о девушке в соседней квартире, не чувствовала боли и стыда. Остались только поцелуи и руки на теле, бессовестные, властные, знающие все ее слабые места и чувствительные зоны. В целом мире был только он — единственный, на чьи недостатки так легко закрывались глаза. Лифт ехал через мрак одиноких лет, и с каждым этажом желание все нестерпимее сводило истосковавшееся по ласкам тело, вынуждая уже не просто принимать, а требовать еще и еще.
Когда двери, наконец, открылись, пара буквально вывалилась наружу, не размыкая объятий. Олег, не отрывая губ от девичьей шеи, прижал Марго к стене рядом с дверью в ее квартиру. Маргарита, не убирая руки из волос Вольского, второй пыталась нащупать в сумочке ключи. А мужчина становился все настойчивее, уже расстегивая пуговицы на блузе и задевая пальцами тонкое кружево белья.
Это было чистое безумие. Не веря себе, готовая отдаться прямо здесь и сейчас, на остатках силы воли Бестужева предприняла последнюю нелепую попытку протеста:
— Пусти... — простонала, вяло попытавшись отстраниться, но голос выдал с потрохами всю правду об истинных чувствах.
— Ни за что, — дыхание Вольского стало горячим, прерывистым. — Я никуда тебя не пущу. Ты — моя.
Он снова поцеловал припухшие, саднящие от жалящих ласк губы. Его победа и ее капитуляция слились во влажном жарком пульсе. Марго сдалась, готовая открыть дверь и вновь впустить бывшего в свой дом и в свою жизнь…
Увлеченные друг другом, они не расслышали, как щелкнул замок соседней квартиры. Звякнул разбитым стеклом, падая на бетонный пол, мусорный пакет. На пороге стояла Ляна, во все глаза глядя, как ее парень лапает другую.
— Алик? — нежный голос звенел от боли и непонимания происходящего.
Олег отпрянул от Марго так резко, словно его отшвырнуло разрядом тока.
— Лианка! Я все объясню! Это не то, что ты подумала! — неестественно громко, оправдываясь, затараторил Вольский. — Ей... Маргарите стало плохо в лифте! Я просто помогал дойти до двери!
Не глядя на Марго, оставляя ее в распахнутом плаще и блузке, через расстегнутый вырез которой было видно белье, Олег быстро рванул к другой, пытаясь обнять.
— Отстань! — Ляна отшатнулась, отступая вглубь квартиры. — Я все видела!
— Малыш, стой! Ты не так поняла... — мужчина продолжал лгать, полностью сосредоточившись на той, с кем жил, оставляя Маргариту на краю сцены, как ненужный, отыгравший свое реквизит. Бестужева стояла, прислонившись к стене, хватая ртом воздух в немом возмущенном крике. Олег Вольский, ее «единственная настоящая любовь», униженно пресмыкался, уползая за другой женщиной, вновь с легкостью отрекаясь от глупой, наивной «Ритули».
Только в этот раз стервой, покусившейся на чужое, гнусной разлучницей и тварью была она сама. Насмешка судьбы — та, кому когда-то изменили с дочкой банкира, чуть было не примерила постыдную роль соседки-любовницы, к которой ходят за утешительными потрахушками, пользуясь близостью и безотказностью, но готовы выбросить за ненадобностью, как только появится угроза комфорту.
Ляна уже скрылась в полумраке квартиры, а Олег, обернувшись-таки, напоследок одарил Марго едким злым взглядом — точно только она одна была виновата в произошедшем.
— Лянусь, зайка, давай поговорим — я все объясню!
Дверь захлопнулась. В тихом, пустом коридоре Бестужева осталась одна. Тело все еще горело от прикосновений, а в ушах стояло эхо фальшивых признаний: «Ты — моя единственная настоящая любовь». Горький, циничный и окончательный приговор безнадежной наивной дуре, вляпавшейся в очередной раз в сладкую патоку манипуляций неисправимого предателя.
Марго медленно, на ощупь, вставила ключ в замочную скважину. Она чувствовала себя мерзкой, липкой, грязной, использованной и бесконечно одинокой. Утреннее похмелье вернулось, ощущаясь кислой отравой на еще дрожащем от поцелуев языке.
9. Глоток ледяной воды
Балкон встретил холодом открытого окна и бескрайним ночным небом в кровавой дымке огней большого города. Где-то за похожим на отблеск пожара световым фоном прятались звезды. Только луна, ясная, полная, двоилась, отраженная в каплях влаги, копящихся на ресницах.
Марго не знала, как держится на ногах. Не понимала, почему все еще дышит и живет. Потому что сердце не билось — не должно было биться после повторного точного удара — в центр и насквозь, разрывая на лоскуты, выворачивая нервами наружу и вынуждая вновь переживать, казалось бы, отболевшее давным-давно. Было ли ей так же больно десять лет назад? Или тогда все воспринималось еще острее? Сейчас это не имело значения. Часы отсчитывали последние минуты уходящего воскресенья, а Марго хотелось застыть, как стрекоза в янтаре. Она ненавидела Вольского. Но еще сильнее — ненавидела себя за душераздирающую, животную слабость.
Новый день не обещал радости и счастья, не вдохновлял возможным успехом и перспективами, не вселял никаких глупых надежд. В самом деле, на что может рассчитывать идиотка, которую так легко обвести вокруг пальца? Как она вообще смогла добиться чего-то в жизни с такими-то зачаточно недоразвитыми мозгами? Ничего удивительного, что все уходят, оставляя ее одну. Раз за разом начиная с самого первого и дальше — максимум месяц пустых ожиданий, а потом вновь— холод, пустота, боль и только Луна-насмешница, свидетельница вечных поражений.
Маргарита втянула воздух, громко хлюпнув носом. По щекам текли слезы, губы разъедал их соленый вкус. Крики в соседней квартире стихли, уступив тишине. Ни хлопанья дверей, ни истошных рыданий в открытое окно. Вольский мог быть очень убедительным — в этом она только что убедилась в очередной раз. Не иначе как уже навешал с три короба лапши на уши «зайке-Ляне» и теперь вымаливает прощение другим способом, в котором он тоже мастер.
Хотелось сбежать, подальше от квартиры, где за стенкой ее бывший изображает любовь с другой, сменить дом, город, а лучше сразу планету. Но вместо этого она стояла на балконе, глотала слезы, глядя на ночной город и с поистине мазохистической одержимостью вслушивалась в звуки, которые, конечно, никак не могли доноситься до нее через несколько стен.
А вот гитара с соседнего балкона звучала более чем реально.
