работала, создавала фирму, обустраивалась, жила — по-настоящему жила.
А теперь прошлое, которое я вычеркнула из своей жизни, вернулось и… стоит за моей спиной.
Глава 8
Стоит мне снова подумать о Кристине, как я тут же вспоминаю про Свету… про сестру, с которой мы были с детства удивительно близки.
Света… сестра… она пыталась “наладить” со мной отношения… как умела, как могла.
Сначала звонила. Много раз. Десять, двадцать, тридцать раз за день. Я не брала трубку. Тогда она начала писать. Длинные сообщения, полные извинений и оправданий. Полные слезных смайликов и просьб о прощении.
“Аллочка, прости меня, я была не права. Я просто хотела, чтобы моя дочь была счастлива. Я не думала, что будет так больно тебе. Ты же понимаешь, материнское сердце — оно не может желать ребенку зла. Кристиночка просто влюбилась. А Лев… ну что Лев? Он мужчина, он сам все решил. Аллочка, ну пожалуйста, не молчи. Ты же моя сестра”.
Я читала сообщения когда-то самого близкого моего человека и чувствовала только пустоту. Потому что в них не было ни капли настоящего раскаяния. Только оправдания. Только попытки переложить вину на других. Только “Кристиночка влюбилась”, “Лев сам решил”, “материнское сердце”.
А где было твое сестринское сердце, Света? Где оно было, когда ты пришла ко мне в больницу просить уступить мужа? Где оно было, когда ты встала на колени и умоляла меня отойти в сторону, чтобы твоя дочурка была счастлива? Где оно было, когда ты смотрела на меня свысока и говорила, что Лев все равно меня бросит?
Все эти вопросы я хотела задать сестре, но по факту они улетали в пустоту.
Когда я выписалась из больницы, Света совсем оборзела и пришла ко мне домой. Стояла под дверью, звонила в звонок. Сначала раз в пять минут, потом непрерывно. Я не открывала. Тогда она начала кричать через дверь:
— Алла, открой, давай поговорим по-человечески! Ты же моя сестра! Неужели ты не можешь простить меня?! Ну сколько можно дуться? Столько времени уже прошло! Дай мне шанс все исправить!
Я сидела на кухне, пила чай и слушала ее голос.
Как сейчас помню, что чай был горьким — я совсем забыла про сахар, когда готовила его под завывания дверного звонка, а в груди оказалось пусто. Потому что не было в крике Светы настоящей боли, было только раздражение. Считывалось лишь: “Ну сколько можно?”, “Ты моя сестра, ты не имеешь права дуться”, “Ты мне обязана как земля колхозу”.
Не открыла.
Не простила.
Не забыла.
Но Света не сдалась. Понятия не имею, как она прознала, что я открыла новую фирму, когда отсудила приличный кусок у бывшего муженька, но в итоге сестрица начала приходить к моему новому офису. Поджидала на улице у входа. Пыталась перехватить, когда я направлялась домой после тяжелого рабочего дня. Я проходила мимо, не глядя на нее, не замедляя шага. Она хватала меня за руку, тянула назад, умоляла:
— Алла, ну пожалуйста, выслушай! Лев сам во всем виноват, я тут ни при чем! Кристина просто влюбилась, разве за любовью уследишь? Ну что ты такая злая? Ну не будь ты такой каменной!
Я выдергивала руку. Смотрела на нее. Молча. С минуту. А потом уходила. Быстро. Не оглядываясь. Слезы душили меня, но я не плакала. Потому что если бы заплакала — это значило бы, что она меня все еще может достать. А я не хотела давать сестре подобную власть над собой.
В конце концов она прислала мне письмо. Настоящее, бумажное. В конверте с маркой, с ее обратным адресом. Я долго держала его в руках, не решаясь открыть. Потом все-таки вскрыла. В нем было много слов. О том, как она сожалеет. О том, как скучает. О том, что семья — это самое важное. О том, что мы должны держаться вместе, потому что мы — сестры. О том, что время лечит. И что она будет ждать меня столько, сколько нужно.
Я прочитала письмо. Перечитала дважды. Подумала несколько минут. Вспомнила слова сестры, которые она сказала в больнице: “Твой Лев все равно тебя бросит”. Вспомнила ее глаза, когда она смотрела на меня свысока. Вспомнила, как Света встала на колени, а потом отряхнула джинсы и пошла дальше — жить своей жизнью, в которой для меня не осталось места. А я ведь тогда была больна… на грани между жизнью и смертью. После чего взяла письмо дрожащими руками и порвала его на мелкие кусочки. Медленно. Аккуратно. Полоска за полоской. Бумага хрустела под пальцами. Это был конец. Точка.
С тех пор Света не появлялась. Не звонила. Не писала. Не приходила.
Видимо, поняла наконец, что мое сердце для нее закрыто. Навсегда.
У Кристины, к счастью, тогда не хватило наглости связаться со мной. Ни тогда, ни все эти три года не хватало.
Наверное, она была слишком счастлива с моим мужем. Наверное, ей было не до меня. Наверное, она боялась. Или стеснялась. Или просто не хотела портить себе настроение. В любом случае — она молчала. И это было прекрасно. Потому что если бы она попыталась — я не знаю, чтобы сделала. Наверное, просто послала бы ее. Или закрылась бы в себе еще глубже. Или разбила бы что-нибудь.
Но она не появлялась, чему я была очень рада.
Ключевое слово “была”.
Потому что сейчас…
Сейчас наглости у Кристины как раз-таки хватило. Через край. С лихвой.
Ведь она здесь. В моем офисе. За моей спиной. Стоит и улыбается. Я кожей чувствую ее улыбку — широкую, голливудскую, ту самую, которой она очаровала моего мужа.
Вот только я — не Лев. Я — та, кому она перерезала горло и залепила рану пластырем с сердечками.
Все еще стою как вкопанная. Подпираю ногами пол. Руки висят плетьми вдоль тела. Спина напоминает струна. Шея — не гнется.
Я не оборачиваюсь. Потому что знаю: если увижу лицо Кристины либо ударю, либо разревусь. А ни того, ни другого нельзя допустить. Не здесь. Не сейчас. Не при Лене, не при других сотрудниках.
Я не оборачиваюсь, но это Кристину не останавливает.
Слышу цокот ее каблуков. Острый, настойчивый, наглый.
Ближе. Ближе. Еще ближе.
А потом Кристина подлетает ко мне. Хватает за руку холодными ладонями, с длинными ухоженными ногтями, которые я когда-то давно оплачивала в салоне. Сжимает мое запястье. Крепко.
Дергает меня на себя, разворачивает, и… бросается мне на шею.
Обнимает. Крепко-крепко. Прижимается
