сплошным комом.
Вот Кристина маленькая, с бантами, бежит ко мне с криком: “Тетя Аля, смотри, что я нарисовала!”. Я тогда повесила ее рисунок на холодильник и гордилась так, будто это моя собственная дочь нарисовала шедевр.
Вот мы с ней в кафе. Ей лет пятнадцать, она рассказывает мне о своей первой любви, о мальчике из параллельного класса, который пишет ей стихи. Я слушаю, даю советы, улыбаюсь. Мы смеемся над чем-то глупым, и я чувствую тепло в груди. Моя девочка. Не дочь, но почти.
Вот Кристина поступает в университет. Я оплачиваю половину обучения, потому что у Светы нет таких денег. И, конечно же, горжусь своей племянницей, когда она получает диплом. Обнимаю ее, целую в щеку, говорю: “Ты умница, я в тебя верила”.
Вот она приходит ко мне на работу. Я устраиваю ее на хорошую должность. Учу, показываю, объясняю. Она смотрит на меня с благодарностью, называет “тетя Аля”, и я таю.
Да, меня нет своих детей, поэтому я видела в Кристине дочку, которую всегда хотела.
Мы были с ней когда-то душа в душу. Я думала, она меня любит. Думала, я для нее — не просто родственница, а близкий человек. Думала, эта девочка не способна на предательство.
Как же я ошибалась.
Ведь когда лежала в больнице с одной почкой и надеждой, которая покидала меня с каждой секундой, боролась за свою жизнь, Кристина… она во всю развлекалась с моим мужем.
Я о многом не знала, пока лежала в больнице и пыталась прийти в себя. Узнала обо всем позже, когда уже начала понемногу вставать на ноги, когда врачи сказали, что я выкарабкалась — чудом, на одной почке, на одних таблетках, на одной вере, но я выкарабкалась, когда наконец-то могла смотреть в телефон, не чувствуя, что меня выворачивает наизнанку от слабости и головокружения.
Именно тогда я открыла соцсети и все увидела.
Сначала наткнулась на фотографии их свадьбы. Кристина в белом платье. Длинном, кружевном, с открытыми плечами. Точь-в-точь таком, о котором она мне когда-то рассказывала. Помню, как мы сидели у меня на кухне, пили чай, и она мечтала вслух: “Тетя Аля, я хочу надеть на свою свадьбу такое же платье, какое было у тебя на твоей церемонии. Такое же красивое, кружевное, с открытыми плечами”.
Я тогда улыбалась, гладила ее по голове, а, в итоге, увидела, как Кристина стояла у дверей ЗАГСа в почти таком же платье как у меня… почти же?.. и рядом с ней находился мой муж.
Я смотрела на эти фотографии и не верила своим глазам. Как это произошло? Когда они успели пожениться? Почему? Почему именно Кристина выбрала моего мужа? Почему не кого-то другого? Сколько тысяч мужчин вокруг — неужели нельзя было выбрать одно из них? Зачем было лезть в мою семью? Зачем было разрушать мою жизнь?
Через какое-то время я наткнулась на еще кое-какие фотографии… фотографии, на которых моя племянница, застыла с огромным животом. Кристина стояла на фоне загородного дома, благо, не моего, гладила свой круглый живот и улыбалась. Подпись под фото гласила: “Мы ждем тебя, наш малыш. Спасибо за счастье, любовь моя”. И тег — Лев.
Я смотрела на живот Кристина и не могла дышать.
Она собралась родить ребенка от моего бывшего мужа. Ребенка, которого у нас так и не получилось привести в этот мир. Ребенка, которого возможно теперь у меня не получится выносить из-за того, что моя почка слишком плохо функционирует.
Эти двое не просто предали меня. Они стерли меня из моей же жизни.
Я чувствовала себя опустошенной, глядя на их совместные фотографии. Меня не покидало ощущение, будто кто-то вынул из меня все — и душу, и сердце, и память, и надежду. Осталась только пустая скорлупа, которая способно только на то, чтобы наблюдать за чужим счастьем.
Пока я боролась за свою жизнь, эти двое жили, строили планы, женились, рожали детей. Пили шампанское. А я… я просто выживала. Выживала и смотрела на их фотографии. Потому что не могла оторваться. Потому что хотела сделать себе еще больнее. Потому что была той еще мазохисткой.
Прямо сейчас как никогда понимаю, что нужно было просто заблокировать их всех, сразу как только увидела первые фотографии. Удалить, запретить появляться в моей ленте, вычеркнуть предателей из своей жизни. Не мучить себя. Не смотреть на это чужое счастье, построенное на моем горе. Не ворошить прошлое, которое уже не вернуть.
Но я не сделала этого.
Я продолжала заходить на страницу Кристины. Продолжала смотреть. Каждый день. Каждую ночь. Листала ленту, рассматривала фотографии, читала подписи. Причиняла себе боль. Зачем-то. Наверное, хотела убедиться, что все это правда. Наверное, надеялась, что однажды увижу, как их счастье рушится. Наверное, просто не могла остановиться — как человек, который ковыряет старую рану, не давая ей зажить.
Я смотрела, как Кристина обустраивает новый дом.
Смотрела на то, как она любит моего мужа, как они целуются на камеру, как он дарит ей цветы, как говорит ей те же слова, которые когда-то говорил мне: “Ты — моя жизнь”, “Я никогда тебя не брошу”, “мы будем вместе всегда”, как Лев смотрит на нее с той же нежностью, с которой когда-то смотрел на меня.
Смотрела и умирала внутри. Каждый раз. Заново.
Но не могла остановиться.
Пока наконец-то не отболело, пока я не закрыла эту главу своей жизни. Навсегда.
И только после этого я заблокировала всех и вся.
Кристину — в первую очередь. Льва — сразу следом. Свету — тоже. Все общие знакомые, которые могли бы передавать мне новости о них, тоже пошли под одну гребенку. Я вычеркнула их всех из своей жизни. Раз и навсегда. Потому что больше не могла. Потому что каждый раз, когда видела их имена, меня тошнило. Потому что каждый раз, когда думала о них, внутри открывалась старая рана.
Мне не нужно было знать, как у них дела. Не нужно было видеть их счастливые лица. Не нужно было слышать о том, какая у них была красивая свадьба или какой у них родился замечательный ребенок. Мне не нужно было знать, счастливы ли они. Или несчастливы. Или живут душа в душу. Или уже ненавидят друг друга.
Мне нужно было одно — забыть.
И я забыла. Почти.
Три года строила новую жизнь. Три года не вспоминала знакомые имена. Три года была свободна — от боли, от обиды, от чувства вины, от жалости к себе.
Я
