вслух.
Куст, конечно, не ответил.
Но мне почему-то стало легче.
Совсем чуть-чуть.
Как будто в мире, где всё разлетелось к чёрту, осталась хотя бы одна понятная вещь: если берёшь в руки колючее — будет больно. Без лжи. Без двусмысленностей. Без шёпота на веранде.
Честные шипы.
Глава 7 Лиза
Ночевать вместе после того, как он ушёл от жены, оказалось совсем не похоже на то, как я это себе представляла.
Никакого облегчения. Никакой победы. Никакого сладкого, взрослого «ну вот, теперь он со мной». Только усталость, тяжёлый запах мокрой куртки в прихожей и мужчина на краю моего дивана, который сидит так, словно его привезли сюда насильно.
Я проснулась ночью от того, что Андрей встал.
Квартира была тёмная, только свет из окна ложился косой полосой на пол. Он стоял у кухни, наливал себе воду и пил жадно, запрокинув голову. Плечи напряжены, шея жёсткая, спина как у человека, который не расслаблялся уже несколько часов и сам не заметил, как начал дышать через боль.
— Ты чего? — спросила я сипло.
Он вздрогнул, обернулся.
— Ничего. Спи.
Я села, поджав ноги под себя. Живот уже мешал лежать так, как раньше, и от этого я всё чаще чувствовала злость даже на собственное тело.
— Тебе плохо?
— Нет.
— Врёшь.
Он сделал ещё глоток. Поставил стакан.
— Лиз, давай без анализа моего состояния среди ночи.
Я сжала губы.
— Извини, что не в настроении праздновать.
Он прикрыл глаза на секунду. Вот именно так — устало, раздражённо, будто любое слово сейчас только добавляет веса на и без того перегруженную спину.
— Я не говорила про праздновать.
— А что ты хотела?
— Не знаю. — Я сама услышала, как срывается голос. — Чтобы ты был здесь. По-настоящему. А не как человек, которого выдернули из горящего дома без вещей.
Он усмехнулся коротко.
— А как ты думала будет?
— Не так.
Это было честно. Настолько честно, что даже стыдно.
Я действительно не думала, что всё окажется таким. Мне казалось — да, будет сложно. Да, жена узнает. Да, скандал. Но потом, когда правда выйдет наружу, он хотя бы перестанет жить на две двери. Мы сможем нормально говорить. Планировать. Покупать кроватку вместе, а не так, чтобы он скидывал деньги переводом и спрашивал в мессенджере: «Какой цвет взяла?»
Я хотела реальности.
Только почему-то воображала её без крови.
А реальность пришла именно такой.
Андрей сел напротив меня, локтями на колени, ладони сцеплены.
— Мне нужно завтра за вещами, — сказал он.
— Я поняла.
— И к детям.
— Тоже поняла.
— Ты можешь не начинать?
Я моргнула.
— Что не начинать?
— Вот это. Этот тон.
— Какой тон, Андрей? — Я почувствовала, как во мне поднимается закипающая, вязкая обида. — Тон женщины, которой не нравится, что её мужчина, только что уйдя из семьи, первым делом думает не о ней?
Он поднял на меня глаза.
— Я не могу не думать о детях.
— А обо мне можешь?
Спросила — и сразу захотелось ударить себя по губам. Жалко. Глупо. Но иногда любовь превращает даже не самую слабую женщину в ту, кем она сама брезгует.
Он ответил не сразу.
— Лиза, ты взрослый человек. Ты знала, что у меня семья.
— О, спасибо. Как вовремя. А я думала, ты сирота из космоса.
— Не передёргивай.
— А ты не разговаривай со мной так, будто я теперь должна героически всё понимать. Я беременна, мне страшно, ты только что приехал сюда после того, как твоя жена тебя выгнала, и сидишь с таким лицом, будто я — штраф за неправильную парковку. Прости, но мне больно.
Я замолчала, потому что горло уже перехватывало.
Беременность сделала меня хуже. Нет, не так. Она сделала меня громче. Всё, что раньше я могла проглотить, теперь выходило наружу почти без фильтра. Слёзы — быстрее. Ревность — резче. Страх — вообще без кожи.
— Я не говорил, что тебе не должно быть больно, — тихо произнёс он.
— Но и не ведёшь себя так, будто тебе есть до этого дело.
Он долго смотрел на меня. Потом устало потёр лицо ладонями.
— Мне есть дело. Просто сейчас у меня ощущение, что я одновременно потерял дом и ещё не понимаю, куда пришёл.
Фраза ударила точно.
Потому что честная.
Потому что я и сама это чувствовала. Он не пришёл ко мне — он выпал оттуда. Сломанный кусок чужой жизни, который ещё не знает, может ли стать частью моей.
— Значит, я для тебя не дом, — сказала я тихо.
— Лиза…
— Не надо. Я уже поняла.
Я встала и ушла в ванную, пока не разревелась прямо перед ним. Закрыла дверь, включила воду, села на край ванны и уставилась на своё отражение в зеркале.
Лицо опухшее. Волосы спутались. Глаза блестят. Красавица, которая увела мужа, как любят говорить люди, никогда ничего подобного не переживавшие. Будто мужчина — мебель, которую можно тихо вынести при хорошем макияже.
Я умылась. Опёрлась ладонями о раковину и вдруг очень отчётливо вспомнила Веру.
То, как она стояла на своей веранде — не сломанная, хотя уже раненая. Как смотрела на меня без истерики. Как спросила: «А я, по-вашему, нет?» — и в этом вопросе было столько боли, что у меня внутри до сих пор всё сворачивалось.
Я знала, что сделала страшную вещь.
Но знание не отменяло того, что мне тоже было плохо.
Вот что, наверное, самое неудобное в подобных историях: нет хороших и плохих по учебнику. Есть люди, которые ранят друг друга из любви, из страха, из слабости, из жадности, из одиночества. А потом каждый плачет в своей комнате и уверен, что его боль — самая настоящая.
Вернувшись, я увидела, что Андрей так и сидит.
— Ложись, — сказала я.
— Не хочется.
— На работу завтра.
— Знаю.
Я легла одна. Он пришёл только под утро.
Через два дня он забрал часть вещей.
Не всё. И это раздражало особенно. Носки — забрал. Рубашки — забрал. Но бритва осталась, пара футболок осталась, какие-то документы, ремень, зимняя куртка. Мужчины всегда так уходят — не до конца. Словно между домами можно оставить тайные мосты в виде забытых зарядок.
Из-за этих вещей мне всё время казалось, что он сейчас снова уйдёт. Не «уедет к детям» или «по делам», а именно уйдёт обратно. В тот дом, где жена знает, как он любит спать, на какой бок разворачивается ночью и сколько сахара кладёт в чай. В тот дом, который ненавидит его сейчас, но всё равно знает лучше меня.
