кухне пахло сушёной мятой и чем-то печёным. Я села, уткнулась в чашку с чаем и всё рассказала. Почти без остановки. Рынок. Девка с животом. Веранда. Андрей. Дети. Развод.
Слова лились сами, как гной из прорванной раны. Противно, зато давление спадает.
Тётя Нина слушала молча. Только однажды спросила:
— Он хоть любил тебя?
Я посмотрела на неё.
Странный вопрос. Не «почему так сделал», не «что теперь», не «что за дрянь». Именно это.
— Любил, — сказала я после паузы. — Думаю, любил.
Она кивнула, будто это было важно.
— Тогда больнее.
И всё. Всего два слова. Но именно они были самыми точными за последние сутки.
Больнее — не когда тебя никогда не любили. Больнее, когда любили и всё равно сделали это. Потому что тогда рушится не только настоящее. Тогда прошлое тоже начинает крошиться под ногами. Ты смотришь назад и не понимаешь, чему вообще можно верить.
— Я продала мамин дом, — сказала я вдруг. — Вложила в этот. В наш. А теперь…
Голос сел.
Тётя Нина поставила передо мной тарелку с пирогом.
— Дом не виноват.
— Я знаю.
— И ты не виновата.
Я сжала пальцы на чашке.
— Это ты сейчас как женщина говоришь или как родственница?
— Как человек, который прожил дольше, чем ты, и видел, как мужчины портят не только свою жизнь.
Она отпила чай.
— Не вздумай искать в себе причину его похоти и трусости. Это разные болезни, но обе не твои.
Я засмеялась сквозь слёзы.
— Очень поэтично.
— А я не поэтесса. Я правду люблю.
После обеда я забрала Глеба, купила продукты и вернулась домой. Действовать было легче, чем думать. Пока руки заняты пакетами, ключами, супом, грязной обувью в прихожей — сердце не успевает разорваться снова.
Вечером приехал Андрей за вещами.
Я специально заранее вывезла детей к соседке на участок — якобы помогать поливать клубнику. Не хотела, чтобы они видели этот фарс.
Он вошёл в дом своим ключом и остановился в коридоре, будто ждал разрешения дышать. Осунувшийся, небритый, в той же куртке. За ночь постарел лет на пять. И нет, это не порадовало. Чужое разрушение не всегда лечит своё.
— Я быстро, — сказал он.
— Желательно.
Он посмотрел на сумки у стены.
— Всё собрала?
— Почти.
— Почти?
— Часы не отдам.
Он моргнул.
— Вера…
— Это подарок. Мой. Останутся здесь.
Он открыл рот, потом закрыл.
Хорошо. Пусть привыкает, что не всё теперь можно договорить.
Мы прошли в спальню вместе. Я стояла у двери, пока он открывал шкаф, проверял полки, складывал оставшееся. От него пахло чужим домом — сладковатым освежителем, незнакомым порошком, ещё чем-то новым, не моим. Меня от этого запаха буквально передёргивало.
— Ты подала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
Пауза.
— Так быстро.
Я усмехнулась.
— А ты думал, я дам тебе время дорастить ещё пару параллельных семей?
Он резко обернулся.
— Не надо так.
— Как? Называть вещи своими именами?
— Я и так понимаю, что виноват.
— Нет, Андрей. — Я смотрела на него в упор. — Не понимаешь. Если бы понимал, не говорил бы со мной тоном человека, которому неловко. Неловко — это когда забыл чей-то день рождения. А ты развалил семью.
Он сжал в руках рубашку.
— Я не хотел.
— О, любимая мужская песня.
— Это правда!
— А что ты хотел? — спросила я тихо. — Скажи мне, пожалуйста. Ты хотел трахать молодую девку и при этом приходить домой к ужину? Хотел ребёнка на стороне без последствий? Хотел, чтобы я случайно ничего не узнала и мы вместе выбирали обои в детскую, пока у тебя в другом конце города растёт ещё один сын или дочь?
Он побледнел.
— Не говори так.
— А как? Красивее? Тоньше? С метафорами?
Он отвернулся и сел на край кровати.
Вот тут меня качнуло. Потому что на секунду в нём мелькнул тот Андрей, которого я знала: уставший, запутавшийся, настоящий. И именно это было самым опасным. Жалость к человеку, который тебя предал, действует как яд в сахаре.
— Это не потому, что ты стала плохой, — сказал он глухо.
Я замерла.
Какая поразительная мужская наивность. Как будто после измены женщину больше всего волнует именно это — «не потому, что ты плохая». Будто ей нужно экспертное заключение о своей ценности от человека, который только что раздавил её достоинство.
— Спасибо, — ответила я. — Великодушно.
Он поднял на меня глаза.
— Я серьёзно.
— А я нет.
Я подошла ближе.
— Слушай меня внимательно. Ты больше не будешь входить в этот дом без звонка. Не будешь устраивать разговоры «давай всё обсудим», пока я не готова. Не будешь выносить мозги детям своими страданиями. И не смей делать из неё жертву рядом со мной. Ты меня понял?
— Вера…
— Ты. Меня. Понял?
Он кивнул.
— Да.
— Отлично.
Он застегнул сумку.
Потом встал и вдруг сказал:
— Я люблю детей.
Я закрыла глаза.
— Это ты им скажи. Не мне.
— И тебя любил.
Время будто споткнулось.
Я открыла глаза медленно.
— В прошедшем времени? Как удобно.
— Я не это имел в виду.
— А мне всё равно, что ты имел в виду.
Он шагнул ко мне.
— Вера, я…
— Не надо. Не смей сейчас копаться в трупе брака, как будто хочешь проверить, ещё тёплый или уже нет.
Это было жестоко. Но нужно.
Он замер.
Потом взял сумки и вышел.
Я дошла за ним до двери, дождалась, пока машина уедет, и только тогда заметила, что всё это время держала ногти в собственной ладони так сильно, что остались полумесяцы.
Во дворе у стены стоял мой куст.
Я вдруг вспомнила, что так и не посадила его.
Сняла куртку, взяла лопату и пошла в палисадник.
Земля после дождя была мягкой. Тяжёлой. Послушной.
Я копала быстро, зло, почти яростно. Комья летели в стороны, руки дрожали, волосы падали на лицо. Потом достала куст из пакета и опустила в яму.
Тонкие колючие ветки качнулись.
— Ну давай, — сказала я сквозь зубы. — Приживайся.
Как будто это было не про растение.
Глава 9 Андрей
Развод начался ещё до суда.
Не на бумаге. В теле.
В привычках.
В том, как ты вдруг понимаешь, что больше не знаешь, куда ставить кружку утром. Что никто не покупает твою зубную пасту автоматически. Что ребёнок не прибежит вечером показать дурацкую аппликацию. Что старший сын не хлопнет дверцей холодильника так, будто лично тебе мстит за все проблемы человечества. Что собака не влезет на полкровати, сделав вид, будто весит двадцать килограммов, а не семьдесят.
С Лизой было тихо.
Слишком тихо.
Она старалась.
