тебе плохо, твоя вина становится чуть легче.
Вера обернулась.
Лицо у неё было непроницаемое.
— А мне, по-твоему, курорт? — спросила она тихо.
И я понял, что впервые в жизни эта кнопка не сработала.
Глава 10 Лиза
Я знала, что у него двое детей.
Знала, что он будет к ним ездить. Что будет созваниваться. Что не перестанет быть отцом только потому, что живёт теперь со мной. Я повторяла это себе как мантру, как взрослую, правильную мысль, которая должна была сделать меня лучше. Терпимее. Мудрее.
На практике всё выглядело иначе.
Он уезжал — и у меня сводило живот. Не от ребёнка. От ревности.
Возвращался — и я принюхивалась к его одежде, будто сумасшедшая. Искала не духи, не следы секса, конечно. До такого унижения я бы, наверное, не опустилась. Или опустилась бы, кто знает. Я искала дом. Её присутствие в деталях. Чужой порошок, еду, собачью шерсть на рукаве, интонацию, с которой он мог сказать «Вера просила» или «У Глеба температура».
Самой противно.
Но есть ревность к любовнице, а есть ревность к жене. Это совершенно разные звери. Первая всё ещё питается надеждой и азартом. Вторая — завистью к целой прожитой жизни.
Когда он начал чаще говорить о детях, меня это сначала даже радовало. Значит, не бездушный. Значит, не из тех мужиков, что исчезают после первого суда. Значит, мой ребёнок хотя бы родится от человека, способного любить детей не на фотографии.
Потом это стало раздражать.
Потому что дети тянули за собой всё остальное.
— У Глеба кашель.
— Матвей вообще со мной не разговаривает.
— Вера подала на развод.
— Надо решить по школе.
— Надо купить младшему кроссовки, у него нога выросла.
Вера. Вера. Вера.
Даже когда он говорил не о ней, она стояла за каждой фразой как тень. Потому что именно она знала размеры кроссовок, дозировку сиропа, расписание тренировок, что младший ест, когда болеет, а старший делает, когда злится.
Я оказалась рядом с мужчиной, у которого вся важная жизнь уже случилась без меня.
И да, это было то, чего я сама добивалась. Но одно дело — понимать факт. Другое — жить внутри него.
В тот день я поехала смотреть коляску.
Одна.
Он обещал выбраться пораньше, но, конечно, не смог. Работа. Потом заехать к детям. Потом перезвонить. Я стояла в магазине среди рядов с бутылочками, пелёнками, смешными крошечными носками и вдруг так остро почувствовала своё одиночество, что стало нечем дышать.
Рядом муж и жена спорили о цвете коляски. Она хотела бежевую, он — тёмно-синюю. Обычная ерунда. Милый, бытовой спор людей, которые вместе собираются домой. А я держала в руках ценник и не могла понять, зачем вообще приехала. Как будто если сама выберу коляску, это хоть как-то сделает меня настоящей, а не запасным сценарием чьей-то чужой жизни.
Я всё-таки купила кроватку. Самую простую. Белую.
Когда привезли, собирать было некому.
Точнее, был Андрей, но приехал поздно, усталый, с этим своим отсутствующим лицом человека, у которого внутри всё ещё идёт другой фильм.
— Может, завтра? — спросил он, глядя на коробки.
— Нет, — ответила я. — Сегодня.
Он молча снял куртку и принялся собирать.
Я сидела на диване и смотрела, как он вкручивает винты, шуршит пакетами с фурнитурой, хмурится над инструкцией. Руки у него красивые. Всегда мне нравились. Большие, тёплые, надёжные на вид. Обманчиво надёжные.
— Ты был у них? — спросила я.
— Да.
— Как дети?
— Нормально.
Это «нормально» меня уже бесило. Мужское универсальное слово, которым можно прикрыть и температуру, и ненависть подростка, и разбитый брак, и почти любое внутреннее кровотечение.
— Нормально — это как?
Он не поднял головы.
— Глеб скучает. Матвей злится.
— А она?
Винт в его пальцах остановился.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Зачем тебе?
— Затем, что я хочу знать, как чувствует себя женщина, у которой ты только что был.
Он медленно выпрямился. Посмотрел на меня так устало, что мне самой стало мерзко.
— Очень плохо, наверное. Довольна?
Я вздрогнула.
— Я не про это.
— А про что? Хочешь, чтобы я описал тебе её лицо? Сколько раз она заплакала? Как посмотрела на меня? Лиз, ты иногда сама не понимаешь, в каком месте переходишь грань.
Я стиснула подлокотник дивана.
— А ты сам понимаешь, в каком месте живёшь на две памяти сразу?
Он ничего не ответил. Снова сел к кроватке.
Я встала, подошла к окну, уткнулась лбом в стекло. На улице смеркалось. В соседнем доме горел тёплый жёлтый свет, и мне вдруг представилось, как Вера там сейчас накрывает детям ужин. Как Матвей с мрачным лицом садится за стол. Как маленький Глеб болтает ногами. Как Андрей раньше входил туда, снимал обувь, спрашивал, что на ужин, и это была его жизнь. Законная. Основная. Та, из которой я его выдернула.
Мне стало дурно от собственных мыслей.
— Я не хочу быть чудовищем, — сказала я тихо.
Он поднял голову.
— Никто и не говорит, что ты чудовище.
— Но я же… — Голос сорвался. — Я же понимаю, что сделала. И всё равно не могу просто исчезнуть. Потому что люблю тебя. Потому что у меня ребёнок. Потому что я тоже хочу, чтобы кто-то был рядом, когда мне страшно. Это что делает меня? Кем?
Он долго смотрел на меня.
Потом встал, подошёл и обнял.
Не страстно. Не как любовник. Просто крепко, по-человечески.
И это было почти хуже.
Потому что именно в такие моменты я снова верила, что всё не зря. Что мы не только ошибка, похоть и разрушение. Что между нами есть что-то настоящее.
Я уткнулась ему в грудь и закрыла глаза.
— Ты жалеешь? — спросила я шёпотом.
Он замер.
Это было еле заметно, но я почувствовала всем телом.
Замер — значит, вопрос попал в самое больное место.
— О чём? — спросил он осторожно.
Я отстранилась и посмотрела на него.
— Обо мне.
Вот так. Не «об измене». Не «о ребёнке». Обо мне.
Он провёл ладонью по моим волосам.
— Нет.
Сказал быстро.
Слишком быстро.
И я всё поняла.
Не головой. Кожей.
Мужчина, который не жалеет, отвечает иначе. Не торопится. Не сглаживает. В нём нет этой паузы между правдой и безопасностью.
— Ты врёшь, — сказала я спокойно.
— Не начинай.
— Нет, это ты не начинай. — Я отошла на шаг. — Ты жалеешь не обо мне, а о том, что всё вылезло наружу. Что нельзя теперь красиво жить сразу в двух жизнях. Вот о чём ты жалеешь.
— Это неправда.
— Правда.
Он сжал зубы.
— Лиза, я
