налил себе в стакан.
— Папа звонил, — сказал как бы между прочим.
— И?
— Спрашивал, как я.
— А ты?
— Сказал: «Нормально, если не считать того, что ты идиот».
Я уставилась на него.
— Матвей!
Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло удовлетворение.
— Что? Я был вежлив.
— Это не вежливо.
— Зато честно.
Я хотела отругать. Правда. Надо было. Но сил на педагогически правильную реакцию не нашлось.
— Он всё равно твой отец.
— К сожалению.
И ушёл наверх, оставив меня на кухне с ощущением, что дети взрослеют иногда не годами, а одним чужим предательством.
Ночью я снова вышла к кусту.
Фонарик с веранды мягко освещал палисадник. Почва тёмная, влажная. Листьев ещё нет, только почки. Но живые. Упрямые.
Я стояла и смотрела на них долго.
Потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за эти недели думаю не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.
Не с кем.
Не ради кого.
А именно как.
Эта мысль была ещё крошечной, страшной, почти болезненной. Но уже другой. Не про спасение руин. Про строительство.
Я не знала тогда, что вместе с ней во мне зарождается ещё кое-что.
Не просто злость.
Не просто обида.
А очень тихое, очень точное желание однажды заставить его почувствовать то же самое.
Не словами.
Не скандалом.
И нет, я ещё не называла это местью.
Но семя уже легло в землю.
Глава 12 Андрей
На первое судебное заседание мы пришли как чужие люди, которым по ошибке выдали общее прошлое.
В коридоре пахло пылью, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на пластиковых стульях, листали документы, разговаривали вполголоса, кто-то ругался в телефон, чей-то ребёнок ел печенье и крошил на пол. Мир разводов, долгов и алиментов — унылый, приземлённый, без музыкального сопровождения.
Вера пришла раньше.
Я увидел её сразу, ещё с лестницы. Тёмное платье, собранные волосы, папка с документами на коленях, лицо спокойное до той степени, которая уже выглядит как форма защиты. Она не поднялась мне навстречу. Не вздрогнула. Только посмотрела — коротко, прямо, будто отмечая: да, явился.
И всё.
Ни одной лишней эмоции.
От этого мне стало хуже, чем если бы она демонстративно отвернулась.
— Привет, — сказал я, подойдя.
— Здравствуй.
Официально. Почти чужим голосом.
Я сел через одно кресло.
— Как дети?
Вопрос прозвучал убого. Я понял это сразу. Как будто других тем у нас больше нет и быть не может. Хотя, наверное, так и было.
— Нормально.
Я чуть не усмехнулся.
Моё же слово. Возвращённое мне, как пустая консервная банка.
— Глеб кашлял вчера? — спросил я.
Она на секунду прикрыла глаза.
— Андрей, давай не будем играть в семейную планёрку перед разводом.
Я замолчал.
В коридоре кто-то громко засмеялся. Потом хлопнула дверь кабинета. Жизнь продолжала быть непристойно обычной.
— Лиза как? — спросила вдруг Вера.
Я повернул голову.
— Что?
— Спрашиваю, как беременная любовь всей твоей внезапной жизни.
— Не надо.
— Что именно? Интересоваться здоровьем будущей матери твоего ребёнка?
В её голосе не было крика. Только тонкая сталь, от которой хотелось или защищаться, или сдаться.
— Это не твоё дело, — сказал я.
Она медленно кивнула.
— Наконец-то мы в чём-то согласны.
Я провёл ладонью по лицу.
— Зачем ты так?
Вопрос слетел раньше, чем я успел его остановить. Глупый, беспомощный. Как будто я правда не понимал, откуда в ней эта холодная злость.
Вера посмотрела на меня почти с изумлением.
— Ты сейчас серьёзно?
Я не ответил.
И в этот момент мне впервые стало по-настоящему ясно, как выглядит мужская слепота со стороны. Ты делаешь что-то чудовищное, потом приходишь с виноватым лицом и внутри всё равно сохраняешь крошечное ожидание, что другая сторона будет страдать красиво, умеренно, не слишком разрушительно для твоей совести.
А она не обязана.
— Я не узнаю тебя, — сказал я тихо.
Её губы дрогнули. Не улыбка. Что-то хуже.
— А я тебя узнала слишком хорошо.
Нас вызвали почти сразу.
В зале всё было казённо, скупо, почти обидно просто. Ни трагизма, ни пафоса — только стол, судья, бумаги, сухие вопросы. Когда распадается большая жизнь, оказывается, что государству на это нужно всего несколько официальных формулировок.
Семейные отношения прекращены.
Совместное проживание не ведётся.
Примирение невозможно.
Невозможно.
Я слышал это слово, и внутри всё сжималось. Не потому что мечтал сейчас броситься Вере в ноги. Не потому что не понимал, как далеко всё зашло. А потому что мозг упрямо не успевает за последствиями. Где-то глубоко в тебе ещё живёт иллюзия обратимости. Что всё, даже самое страшное, можно как-то отмотать, договорить, дотянуть, переждать.
Нельзя.
Вера отвечала чётко. Спокойно. Без надрыва. Я смотрел на её профиль и вспоминал, как она когда-то волновалась на родительском собрании у Матвея, как путала слова, когда у Глеба в первый раз была высокая температура, как плакала у меня на плече после похорон отца. Мне казалось, я знаю её всю. Оказывается, нет. Оказывается, в женщине, которую ты много лет считал своей опорой, может проснуться совершенно отдельная сила — не для тебя.
После заседания мы вышли в коридор снова вдвоём.
— Я отвезу тебя? — спросил я зачем-то.
Она даже не сразу поняла, о чём я.
— Нет.
— Вера…
— Не надо. Не пытайся быть приличным посреди этого.
Я посмотрел на неё.
— Я не пытаюсь. Просто…
— Просто что?
Просто хотел ещё пять минут рядом.
Просто не знал, как смотреть, как ты уезжаешь одна после суда о конце нашей семьи.
Просто хотел сделать хоть что-то не совсем подлое.
Но вслух это не говорилось.
— Ничего, — ответил я.
Она кивнула и пошла к выходу.
Я стоял и смотрел ей вслед. На ровную спину. На каблуки, которые она почти никогда не носила в обычной жизни. На то, как она не обернулась ни разу.
И вдруг с пугающей ясностью понял: я скучаю не по браку даже. Не по удобству, не по налаженному быту, не по тому, что дома меня ждали ужин и дети.
Я скучаю по ней.
По женщине, которая знала меня до костей и всё равно много лет выбирала.
По той, рядом с которой моя жизнь имела форму.
Эта мысль была как удар током.
Потому что пришла слишком поздно.
Вечером, вернувшись к Лизе, я застал её с коробкой детских вещей. Ползунки, распашонки, маленькие носки. Она что-то сортировала, раскладывала, и лицо у неё было таким сосредоточенным, что меня вдруг пробило жгучим чувством вины.
Перед ней.
Перед Верой.
Перед детьми.
Перед будущим ребёнком, которого я
