тоже, получается, уже успел сделать заложником своей слабости.
— Как прошло? — спросила Лиза, не поднимая головы.
— Обычно.
— Что значит обычно?
— Подали. Назначили дальше.
Она кивнула.
— Ясно.
И всё. Никаких вопросов, неужели Вера плакала, как смотрела, что сказала. Может, научилась уже не спрашивать. Может, тоже устала от моих полуответов.
Я сел на диван, расстегнул воротник.
— Шевелился сегодня? — спросил, кивнув на её живот.
Она подняла на меня глаза. Удивлённые.
— Да. Немного.
— Можно?
Она молча взяла мою руку и положила себе на живот.
Тепло. Живое. Ещё почти неощутимое движение где-то под кожей — как слабый толчок из другого мира.
Мой ребёнок.
Я должен был почувствовать радость. Священный страх. Восторг. Хоть что-то светлое.
Почувствовал ужас.
Не от ребёнка.
От масштаба необратимости.
Лиза смотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.
— О чём ты думаешь? — спросила она.
Я убрал руку.
— Ни о чём.
Она отвела взгляд первой.
И я понял: она не поверила.
Как и Вера тогда, на веранде.
Как и все женщины, которых я пытался кормить этим бесконечным мужским «ничего».
Глава 13 Вера
Через неделю после суда у меня сломался забор.
Если быть точной — не сломался, а окончательно признал бессмысленность своего существования. Одна из секций у калитки и так держалась на честном слове, двух ржавых саморезах и моём упрямом «потом починим». Ночью прошёл ветер, Арчи утром по привычке рванул носом створку, и вся эта красота с жалобным скрежетом перекосилась набок.
Я стояла во дворе с кружкой остывшего кофе и смотрела на повисшую секцию так, будто это был личный манифест моей жизни.
Ну конечно.
Муж ушёл. Сын старший разговаривает так, как будто ему уже сорок и он многое про меня понял. Младший научился просыпаться среди ночи и идти не в туалет, а проверить, на месте ли я. Собака в стрессе линяет так, что скоро можно будет свалять из него второго дога. А теперь ещё и забор решил красиво лечь в обморок.
— Мам, а почему он кривой? — спросил Глеб, выйдя на крыльцо с бутербродом.
— Потому что у него тоже тяжёлый период.
— Как у тебя?
Я медленно повернула голову.
— Спасибо, сынок. Очень поддержал.
Он улыбнулся, не до конца понимая, чем именно попал. Детская точность страшнее рентгена.
Матвей вышел чуть позже, с рюкзаком на одном плече, наушниками в руках и тем лицом, с которым подростки обычно идут либо на контрольную, либо на казнь. Посмотрел на забор, на меня, на дога, который уже примерялся мордой, нельзя ли помочь разрушению дальше.
— Папе звонила? — спросил он.
Я стиснула кружку крепче.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это мой забор.
— И что?
— И то. Не всё теперь надо решать через него.
Матвей посмотрел на меня внимательно. Дольше обычного.
— Упрямая.
— В кого бы.
— Ну, не в папу точно. Он, как выяснилось, вообще не умеет решать проблемы. Только создавать.
Я поморщилась.
— Матвей.
— Что? Это правда.
Правда. Да. Но мне всё чаще становилось страшно от того, как много яда он носит внутри. Подростковая злость умеет затвердевать в характер, если её вовремя не развязать.
— Иди в школу, — сказала я мягче. — Я что-нибудь придумаю.
— Угу.
Он ушёл, но я успела заметить, что у калитки всё-таки задержался, проверил, чтобы она не упала совсем. Вот так и жил теперь мой старший сын: вслух резал, молча подстраховывал.
Я обзвонила два номера, которые дал сосед по улице ещё в начале ремонта. Один не отвечал, второй обещал «на неделе, может быть». На неделе. Может быть. То есть никогда.
К обеду, когда я уже стояла с шуруповёртом, абсолютно не понимая, чем эта штука отличается от пыточного инструмента, за калиткой остановилась машина.
Тёмный пикап, пыльный, добротный, без попыток понравиться миру.
Из машины вышел мужчина.
Высокий, широкоплечий, в выгоревшей футболке и джинсах, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который не улыбается без причины, но и не носит на лбу внутреннюю драму как бейджик. Лет сорок, может, чуть больше. В руках — ящик с инструментами.
— Добрый день, — сказал он, окинув взглядом забор. — Вы Вера?
— Да.
— Я Егор. Меня Семёныч с соседней улицы прислал. Сказал, у вас тут калитка решила эмигрировать.
Я моргнула.
Потом всё-таки усмехнулась.
— Очень на неё похоже.
Он кивнул, будто согласился с калиткой как с живым существом.
— Посмотрю?
— Конечно.
Я открыла шире. Арчи тут же вышел вперёд, огромный, светлый, с тем выражением морды, которое у него заменяло паспортный контроль.
Егор не дёрнулся. Даже не напрягся заметно. Просто остановился и посмотрел на дога прямо, спокойно.
— Здравствуй, лошадь, — сказал ровным голосом.
Арчи фыркнул.
Понюхал протянутую ладонь.
И, к моему тихому предательскому изумлению, разрешил пройти.
— Ничего себе, — вырвалось у меня.
— Что? — Егор уже присел у крепления.
— Обычно он сначала делает вид, что убьёт, потом уже знакомится.
— Умный пёс. Правильная последовательность.
Я чуть не рассмеялась.
Очень странно — смеяться рядом с незнакомым мужчиной, когда твоя жизнь ещё не успела перестроиться после развала. Но иногда смех просачивается сам, как вода сквозь трещины.
— Тут не только крепление, — сказал Егор, осматривая стойку. — Столб повело. И низ подгнил. По-хорошему, менять.
— А по-плохому?
— Могу подпереть, чтобы не упало сегодня.
— Давайте промежуточный вариант между «сегодня» и «по-хорошему». У меня с глобальными заменами сейчас сложные отношения.
Он поднял глаза.
Пауза длилась секунду. Может, две.
Не любопытство. Не неловкость. Просто человек услышал в фразе больше, чем про забор, и не стал в это лезть.
— Ладно, — сказал он. — Сделаем, чтобы жило.
И принялся за дело.
Я стояла рядом, беспомощно держа шуруповёрт, как девочка, которую отправили подавать инструменты взрослым. Обычно меня это раздражало бы. Но в его присутствии почему-то нет. Наверное, потому, что он не играл в спасателя. Не суетился, не делал вид, что я без него пропаду. Просто работал.
Крепкие руки. Точные движения. Спокойствие. Никакой лишней болтовни.
— Вам подержать? — спросил он, поднимая секцию.
— Да, конечно.
Я встала напротив, взялась за край дерева. Наши пальцы почти соприкоснулись — мимолётно, случайно. И ничего не произошло. Ни электричества, ни дурацкой романтической вспышки, которую любят впихивать куда попало. Только очень простое, почти забытое чувство: рядом взрослый мужчина, который не усложняет.
Это оказалось неожиданно приятным.
Из дома вылетел Глеб.
— Мама! А кто это?
Дети чувствуют нового взрослого в радиусе километра.
— Это Егор. Он чинит калитку.
Глеб встал рядом, подозрительно прищурившись.
— А ты умеешь?
Егор коротко взглянул на него.
— Иногда.
— А у меня машинка сломалась.
— Соболезную.
Глеб моргнул, потом
