устал.
— Я тоже.
— Тогда давай не будем…
— А что будем? — спросила я с внезапной, почти весёлой злостью. — Играть в семью? Ты соберёшь кроватку, я рожу, и всё magically станет нормально? Ты же сам всё время как будто не здесь! Даже когда обнимаешь меня, у тебя половина лица в другом доме!
Тишина после этих слов была такой плотной, что я слышала, как в коридоре тикают дешёвые часы.
А потом он сказал:
— Я здесь.
Я рассмеялась.
— Телом, Андрей. Только телом.
И по его глазам поняла, что снова попала точно.
Глава 11 Вера
Через две недели после того, как он ушёл, на кусте появились почки.
Не цветы ещё, конечно. Просто маленькие плотные утолщения на голых, казавшихся мёртвыми ветках. Если не присматриваться — не заметишь. Но я заметила сразу.
Вышла утром с кружкой кофе, ещё не до конца проснувшись, в старой кофте Андрея — да, именно в его, потому что она валялась на спинке стула и я по привычке накинула первое, что попалось под руку, — и вдруг увидела.
Почки.
Я подошла ближе. Коснулась ветки осторожно, будто боялась спугнуть.
— Надо же, — сказала тихо.
После всех этих дней, полных судов, разговоров, детских слёз, тупой бытовой выживаемости и бессонницы, этот крошечный признак жизни показался почти оскорбительным в своей уверенности. Мол, ничего, переживём. Земля знает, что делать с болью. Корни цепляются даже тогда, когда сверху всё выглядит мёртвым.
Я стояла над кустом и чувствовала странную смесь нежности и злости.
Потому что он оживал.
А я пока нет.
Жизнь после измены очень не похожа на ту драму, которую показывают в кино. Никто не ходит красиво заплаканный у окна под дождём сутками напролёт. Слишком много бытового мусора надо выносить. Глебу нужны чистые носки, суп и сказка на ночь. Матвею — еда, тишина и хотя бы один взрослый в доме, который не разваливается на куски. Псу — корм, прогулка и мячик. Работе — отчёты. Юристу — документы. Суду — бумажки. Банку — платежи.
Сердце может быть в лоскуты, но стиральную машинку это не впечатляет: бельё всё равно надо развесить.
Может, именно поэтому я не сошла с ума.
Ночью — да, бывало. Ночью приходили самые страшные мысли. Что я старая. Что неинтересная. Что слишком домашняя. Что он ушёл не просто к другой, а к молодой. Что дети вырастут с поломанным представлением о семье. Что я теперь навсегда та женщина, от которой уходят беременным.
Днём было проще.
Днём я действовала.
С детьми тоже всё текло неровно.
Глеб иногда делал вид, что ничего не изменилось. Играл, смеялся, требовал мультики, спорил из-за каши. А потом вдруг среди дня спрашивал:
— А папа в этой пятнице у нас или не у нас?
Не в пятницу. В этой пятнице.
Как будто день недели теперь тоже стал местом жительства.
Матвей не спрашивал ничего. Он замкнулся в себе с такой подростковой гордостью, что мне приходилось буквально ловить моменты, когда его можно было коснуться словом. Но иногда ночью я слышала, как у него в комнате скрипит кровать — не спит. Или виделa в мусорке смятые листы, на которых он, видимо, срывал злость, рисуя что-то тёмное и рваное.
Андрей звонил детям регулярно. Мне — почти никогда. И за это я была ему даже благодарна. Не хотела пока ни его оправданий, ни его тоски, ни этого мужского: «Как ты?» — на которое всё равно нельзя честно ответить.
Но он всё равно присутствовал в доме, как фантомная боль. В голосе младшего. В молчании старшего. В его вещах, которые я находила то тут, то там, будто дом продолжал понемногу выплёвывать остатки мужа.
Однажды вечером я нашла его свитер за дверью кладовки.
Серый, мягкий, с запахом уже почти выветрившимся, но всё ещё узнаваемым. Я взяла его в руки — и меня накрыло так резко, что пришлось сесть прямо на пол.
Память телесна и жестока. Ей достаточно ткани, запаха, залома на рукаве — и вот ты уже снова в той жизни, где человек ещё свой.
Я прижала свитер к лицу.
Заплакала.
Минут десять, может. Тихо, чтобы дети не услышали.
Потом встала, дошла до мусорного мешка, засунула туда свитер и тут же вытащила обратно.
Нет.
Не выброшу.
Но и хранить как святыню не стану.
Пусть лежит в коробке в сарае, как археологическая находка моего брака.
В тот же вечер мне позвонила свекровь.
Разумеется, она уже всё знала. Такие новости разносятся по родне быстрее гриппа.
— Вера, здравствуй, — сказала она голосом человека, заранее настроенного на скорбное достоинство. — Я хотела поговорить.
— Говорите.
— Мне очень жаль, что у вас так вышло.
У вас.
Как будто мы вместе с Андреем упали с лестницы.
— Мне тоже, — ответила я.
Пауза.
— Андрей сейчас сам не свой.
Я закрыла глаза.
Началось.
— Понятно.
— Ты же знаешь, мужчины иногда совершают ошибки.
— О, правда? А я-то думала, это у них сезонное.
Она сделала вид, что не услышала.
— Я не оправдываю его. Но и рубить с плеча…
— Простите, а какая именно часть этой истории кажется вам не дотягивающей до «рубить с плеча»? Беременная любовница? Или то, что он, пока я продавала родительский дом и вкладывала деньги в наш, как выяснилось, общий будущий позор, трахал девочку на стороне?
На том конце стало тихо.
Потом свекровь сказала холоднее:
— Ты сейчас говоришь на эмоциях.
— Конечно. А как ещё говорят женщины, которым изменили?
— Я просто хочу, чтобы ты не настраивала детей против отца.
Я засмеялась.
И смех мой ей, кажется, не понравился.
— Не волнуйтесь. Ваш сын отлично настраивает детей против себя сам.
— Вера…
— Нет, это вы послушайте. Я двадцать лет была ему женой. Не мешала видеть детей. Не устраиваю сцен при них. Не поливаю его грязью. Но если вы позвонили, чтобы мягко намекнуть, что где-то тут есть и моя вина, то лучше не продолжать.
Свекровь вздохнула.
— Мужчины не уходят просто так.
Вот оно.
Я даже не удивилась. Ждала, наверное.
— Тогда пусть ваш сын составит официальный перечень причин, по которым можно оплодотворять любовницу, и пришлёт мне по почте, — ответила я очень ровно. — А до тех пор давайте без народной мудрости.
И положила трубку.
Руки тряслись.
Матвей, стоявший в дверях кухни, сказал только:
— Красиво.
Я повернулась.
— Давно стоишь?
— С «мужчины иногда совершают ошибки».
— Подслушивать нехорошо.
— А бабушке говорить хрень — хорошо?
Я фыркнула.
— Тоже верно.
Он подошёл к холодильнику, достал сок,
