захихикал.
Арчи, предатель номер два, уже лежал рядом с Егором так, будто они дружат лет семь.
Я смотрела на эту картину — огромный дог, пятилетний ребёнок, незнакомый мужчина с инструментами, солнце на пыльной доске забора — и вдруг поймала себя на странном ощущении.
Будто мир не закончился.
Нет, не так. Будто в нём, оказывается, всё ещё могут происходить простые нормальные вещи, не связанные с предательством.
— У вас тут роза? — спросил Егор, когда работа была почти закончена.
Я посмотрела туда, куда он кивнул.
— Пока только куст. Не уверена, что выживет.
Он вытер руки о тряпку, подошёл ближе, присел возле земли.
— Выживет. Почка хорошая. Только подвязать потом надо будет и место у стены освободить. Она полезет.
Я не знала, почему меня задело именно это слово.
Полезет.
Не «если приживётся». Не «может быть». Спокойная уверенность человека, который умеет видеть жизнь в том, что другим кажется голой колючкой.
— Вы в этом разбираетесь? — спросила я.
— Немного. Дом свой тоже сам поднимал. И сад у матери на мне. Привык.
Он поднялся.
— Всё. Пока так постоит. Если решите менять столб — скажите. Номер у Семёныча есть.
— Спасибо. Сколько я вам должна?
Он назвал сумму. Нормальную. Без попытки содрать лишнее с женщины, стоящей одна посреди недоделанного двора. Уже за одно это я была готова его мысленно уважать.
Я перевела деньги.
— Спасибо, — повторила.
— Не за что.
Он взял ящик, кивнул Глебу, который уже успел объявить, что «Егор чинит лучше папы», и пошёл к машине.
Я смотрела ему вслед ровно до того момента, пока не поняла, что смотрю.
И тут же одёрнула себя.
Нет.
Нет-нет-нет.
Мне сейчас не мужчина нужен. Мне бы себя не растерять окончательно.
Но где-то глубоко всё равно осталось лёгкое послевкусие спокойствия.
Не надежды. Рано.
Просто спокойствия.
А это, как выяснилось, в моём новом мире уже роскошь.
Глава 14 Лиза
Беременность делит время на странные, неровные отрезки.
От УЗИ до УЗИ.
От анализа до анализа.
От дня, когда тошнит сильнее, до дня, когда меньше.
От момента, когда ребёнок впервые толкнулся, до минуты, когда вдруг слишком долго тихо — и ты уже сидишь, не дыша, приложив ладонь к животу.
Но если беременность не первая. Вернее, если она не встроена в спокойную, признанную жизнь, а случилась как трещина в чужом браке, то к этому всему добавляется ещё один счёт.
От его ухода к жене — до возвращения.
От звонка детям — до молчания после.
От нормального вечера — до нового приступа ревности.
Я устала.
Физически — да. Поясница, отёки к вечеру, муторная слабость, от которой хочется лечь прямо на кухонный пол и больше никуда не вставать. Но сильнее — головой.
Потому что Андрей всё время был рядом и не рядом.
Да, он жил у меня. Да, ночевал, ел, иногда даже улыбался на что-то случайное. Да, по выходным мы покупали детские вещи. Он однажды даже полчаса выбирал между двумя мобильчиками на кроватку, с такой серьёзностью, что у меня защемило сердце.
Но потом ему звонили дети.
И всё.
Лицо менялось. Голос менялся. Он будто на шаг уходил внутрь какого-то пространства, где меня не было.
Я не хотела становиться той женщиной, которая ревнует мужчину к его сыновьям.
Но, кажется, уже стала женщиной, которая ревнует мужчину ко всему, что было у него до неё.
Особенно к Вере.
Хотя он почти не произносил её имени.
Именно поэтому, наверное, оно звучало громче.
В тот день я решила поехать к врачу одна. Очередной плановый приём. Ничего страшного, обычная рутина. Я даже не просила Андрея. Он всё равно сказал, что у него встреча, потом дела. Я кивнула. Конечно. Я же самостоятельная. Взрослая. Современная. Не из тех, кто требует держать её за руку в коридоре женской консультации.
А потом сидела среди других беременных женщин и чувствовала, как по позвоночнику ползёт тоска.
У одной муж рядом листал телефон и время от времени поднимал голову:
— Всё нормально?
У другой мужчина спорил с администратором из-за бахил.
У третьей, совсем юной, мать суетливо поправляла воротник.
А я была одна.
С животом, который уже не спрячешь.
С историей, которую не расскажешь вслух.
С мужчиной, который вроде мой, но каждый раз, когда я говорю «мой», внутри что-то неприятно дёргается, как будто соврала.
Врач сказала, что всё хорошо. Ребёнок развивается нормально. Нужно больше отдыхать, меньше нервничать.
Я чуть не рассмеялась ей в лицо.
Меньше нервничать — прекрасный совет женщине, которая носит ребёнка от мужчины, недавно ушедшего из семьи и всё ещё живущего на эмоциональной растяжке между двумя домами.
Когда я вышла из поликлиники, мне неожиданно позвонила незнакомая женщина.
— Лиза? Это Ирина Петровна, мама Андрея.
Я остановилась прямо посреди тротуара.
Так.
Ещё одна станция на моём личном круге унижения.
— Здравствуйте, — сказала осторожно.
— Нам нужно встретиться.
Не «если вам удобно». Не «я бы хотела». Именно так: нужно.
Я почти сразу поняла, что отказываться бессмысленно. Она всё равно найдёт способ. Женщины её поколения вообще умеют пробираться в чужую жизнь с силой полкового хирурга.
Мы встретились в кафе у торгового центра. Ирина Петровна пришла в светлом плаще, аккуратная, собранная, с той особой породой лица, на котором возраст не расползается, а дисциплинированно собирается в сухую строгость. Очень похожа на Андрея глазами. И от этого было неуютнее.
Она посмотрела на мой живот. Потом на лицо. Потом заказала чай.
— Я буду говорить прямо, — сказала она.
— Хорошо.
— Вы разрушили семью моего сына.
Я моргнула.
Вот так сразу. Даже без разминки.
— Простите, — ответила я медленно, — но в разрушении семьи обычно участвуют двое.
— Не надо мне современной философии. Мой сын совершил ошибку.
Ошибка.
Все они так говорят. Мужчины, их матери, друзья. Ошибка, оступился, запутался, кризис. Как будто речь о неверно заполненной налоговой декларации, а не о сломанных людях.
— Я беременна от вашей ошибки, — сказала я тихо.
Она поджала губы.
— Именно поэтому я здесь. Ребёнок ни в чём не виноват.
— С этим не поспоришь.
— Но вы должны понимать: если Андрей одумается и захочет вернуться к семье, я не позволю вам делать из ребёнка рычаг.
У меня потемнело в глазах.
Секунда — и я уже не слышала стука ложек, голосов вокруг, музыки. Только эту фразу.
Если Андрей одумается.
Вернуться к семье.
Не позволю вам делать из ребёнка рычаг.
То есть в её картине мира я уже назначена чем-то вроде осады. Проблемой.
