верандой не справитесь, — сказал Егор, ставя банку в багажник, — свистните Семёнычу. Он передаст.
— Вы всегда общаетесь через систему местного оповещения? — спросила я.
— У нас маленькая цивилизация. Тут либо через Семёныча, либо через магазинщицу Валю. Она знает больше, но у неё длинный язык.
Я рассмеялась уже в голос.
И в этот момент поймала взгляд Матвея.
Он смотрел не на Егора. На меня.
С каким-то новым, настороженным выражением.
Неодобрение? Нет. Скорее удивление. Будто увидел, что я умею смеяться не только из вежливости.
По дороге домой он долго молчал, потом спросил, глядя в окно:
— Ты его знаешь?
— Кого?
— Ну этого. Калиточного.
Я фыркнула.
— Великолепное определение.
— Ну так?
— Нет. Почти не знаю. Он просто помог с забором.
Матвей кивнул.
— Нормальный вроде.
— А что, ты проводишь кастинг?
— Кто-то же должен.
Я повернула к нему голову.
— Матвей.
— Что? — Он пожал плечами, но уши у него слегка покраснели. — Я не сказал ничего такого.
Нет, не сказал.
Но у меня внутри что-то тихо сжалось и разжалось одновременно.
Потому что дети, оказывается, уже тоже смотрят в будущее. Даже если не признаются.
Вечером, когда я красила перила на веранде, телефон завибрировал.
Андрей.
Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.
— Да.
— Привет.
— Что-то с детьми?
Первое, всегда первое. Потому что только это теперь оправдывало его внезапность.
— Нет. То есть… нет. Всё нормально. Я просто хотел поговорить.
Я закрыла банку с лаком.
— О чём?
— О нас.
Старый инстинкт отозвался мгновенной болью. Как будто под кожей дёрнули за давно вшитую нить.
— Нас больше нет, Андрей.
На том конце коротко выдохнули.
— Вера, пожалуйста. Не так.
— А как? Через смягчающие обороты? Через «сложный период»? Нет.
Он помолчал. Потом сказал тише:
— Я видел вас сегодня.
Я замерла.
— Где?
— У магазина. Ты была с детьми. И с каким-то мужиком.
Я медленно выпрямилась.
Ах вот оно что.
Не дети. Не документы. Не разговор. Оказывается, бывший муж впервые увидел, что вокруг его оставленной жены существует другой мужской силуэт.
И его, кажется, кольнуло.
Надо же.
— И? — спросила я ровно.
— Кто это?
Я даже не сразу нашлась, что ответить. Настолько нагло это прозвучало.
— Прости?
— Я спросил, кто это.
— А я спрашиваю, с каких пор ты считаешь, что имеешь право задавать мне такие вопросы?
— Я просто…
— Нет, Андрей. Даже не начинай это «просто». У тебя любовница беременна от тебя. Ты живёшь с ней. Мы разводимся. И после этого ты звонишь мне выяснять, кто помог донести банки из магазина?
Он промолчал.
Я чувствовала, как во мне медленно поднимается что-то почти холодно-насмешливое.
— Ревнуешь? — спросила я очень тихо.
Тишина в трубке стала осязаемой.
Попала.
Господи, как легко, оказывается, задеть мужчину, который считал тебя вечной константой.
— Не говори ерунды, — выдавил он.
— Тогда не звони мне с такой ерундой.
— Я не с ерундой.
— А с чем?
Он не ответил сразу.
Потом произнёс голосом, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а теперь только заныла старая рана:
— Мне тяжело видеть, что ты… что возле тебя уже кто-то есть.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Почти признание.
Почти боль.
Почти то, что раньше заставило бы меня плакать всю ночь.
А сейчас я вдруг поймала себя на странной ясности.
Ему невыносимо не потому, что он любит меня достаточно, чтобы не уходить. А потому, что мир, где я начинаю существовать отдельно от него, бьёт по его самолюбию.
И это знание почему-то принесло не только боль.
Ещё и силу.
— Спокойной ночи, Андрей, — сказала я.
И положила трубку первой.
Глава 16 Андрей
Да, я ревновал.
Само это слово казалось мне унизительным, почти неприличным в моей ситуации. Ревновать жену, от которой сам ушёл к беременной любовнице, — надо было постараться, чтобы выглядеть большим идиотом. Но логика тут вообще не работала.
Я увидел её возле магазина случайно.
Притормозил у светофора — и вот она. Ветер треплет волосы, в руках пакеты, рядом мальчишки, а какой-то мужик грузит ей в багажник банки с лаком. Спокойно. Просто. По-хозяйски. Даже не слишком близко к ней стоит, что почему-то задело сильнее, чем если бы начал откровенно липнуть.
Он был на месте.
Вот что в нём раздражало.
Никакого вызова. Никакой бравады. Не павлин. Не приторный спасатель. Просто крепкий взрослый мужик, который знает, какой лак лучше для улицы, и не делает из этого театра.
А Вера смеялась.
Совсем чуть-чуть. Но я увидел.
И меня будто кто-то изнутри полоснул тупым ножом.
Смешно, да? Я видел её плачущей, злой, холодной, разбитой, собранной, официальной в суде. И всё это выдерживал, потому что так или иначе был частью причины. А один короткий её смех рядом с другим мужчиной оказался почти невыносимым.
Собственничество — мерзкая штука. Даже когда ты понимаешь, что не имеешь права, внутри всё равно воет что-то примитивное: моё.
Только она уже не была моей.
Поэтому и звонок вышел таким жалким.
Я сам понял это, едва положил трубку. Но было поздно. Слов назад не заберёшь. Она услышала в моём голосе ревность. Конечно услышала. Вера всегда слышала то, что я сам в себе ещё не успевал назвать.
Лиза заметила моё состояние сразу.
Мы ужинали молча — если это можно назвать ужином. Она ковыряла вилкой гречку, я смотрел в тарелку и почти не ел. Воздух между нами давно стал каким-то особенно хрупким, как будто любое слово может разнести всё вдребезги.
— Что случилось? — спросила она наконец.
— Ничего.
Сказал и сам чуть не скривился. Вот ведь привычка. Универсальный мужской мусорный пакет для всего, что страшно назвать.
Лиза усмехнулась без радости.
— Опять это прекрасное «ничего». Ты бы хоть раз для разнообразия соврал талантливее.
Я поднял взгляд.
— Я видел Веру.
Её лицо изменилось сразу. Слегка. Но заметно. Как будто мышца под глазом дёрнулась.
— И?
— У магазина.
— И?
— Она была не одна.
Я не знаю, зачем договорил это вслух. Наверное, потому что внутри зудело, хотелось вынести из головы хоть часть картинки.
— Не одна — это с детьми? — спросила Лиза слишком спокойно.
— С мужчиной.
Вот.
Сказал.
Теперь реальность зазвучала совсем по-другому.
Лиза отложила вилку.
— Надо же.
— Что?
— Ничего. Просто интересно, как быстро ты решил сообщить мне эту новость.
Я устало провёл ладонью по лицу.
— Я не поэтому говорю.
— А почему? Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Или чтобы вместе пообсуждали, кто это мог быть? Может, сосед? Может, любовник? Может, человек, который просто донёс банки, а ты уже мысленно
