class="p1">— Ты его обратно хочешь?
Я подняла глаза.
— Что?
— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.
Я покрутила бокал в пальцах.
Хотела ли я?
Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.
Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?
Нет.
Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.
— Не знаю, — соврала я.
Жанна прищурилась.
— Врёшь.
— Спасибо за деликатность.
— Всегда пожалуйста. — Она отпила лимонад. — Ты не его хочешь. Ты хочешь, чтобы не было вот этого всего.
Да.
Да, чёрт побери.
Именно.
Я закрыла глаза и выдохнула.
— Иногда мне кажется, что если бы он просто пришёл, упал на колени, сказал что-нибудь очень правильное… — начала я и замолчала.
Жанна подняла бровь.
— То?
— Я бы всё равно его не простила.
Это было новое знание.
Свежее. Осторожное. Но настоящее.
Подруга кивнула.
— Ну и хорошо.
— Хорошо?
— Конечно. Значит, ты уже не на дне. На дне женщины обычно мечтают, чтобы всё стало как раньше. А ты уже понимаешь, что «как раньше» умерло.
Я посмотрела на неё долго.
— Ты иногда страшная.
— А ты иногда слишком мягкая. Баланс.
Позже, когда Жанна уехала, а я вышла закрыть калитку, увидела у соседнего участка Егора.
Он возился с мотоблоком, стоя ко мне вполоборота. Свет от фонаря падал на плечи, на руки, на профиль. Обычный мужик, занятый обычным делом. И всё же взгляд задержался.
Наверное, потому, что рядом с предательством нормальность начинает светиться почти неприлично ярко.
Он заметил меня, кивнул:
— Добрый вечер.
— Добрый.
— Перила покрасили?
Я усмехнулась.
— Видно, что криво?
— Видно, что сами.
— То есть криво.
— То есть честно.
Я фыркнула.
— Очень вдохновляюще.
— Если хотите, на выходных помогу с лестницей. Там, по-моему, нижняя ступень скоро сдастся миру.
Я удивлённо посмотрела на него.
— Вы всем соседям так щедро раздаёте технические заключения?
Он пожал плечами.
— Только тем, у кого дог считает меня почти родственником.
Арчи и правда уже махал хвостом из-за моей ноги.
Я хотела отказаться. Надо было отказаться. Но взгляд сам скользнул к ступени. Она действительно шаталась.
— Посмотрим, — сказала я осторожно.
— Посмотрите.
Он снова занялся своим мотоблоком, явно не собираясь развивать тему.
И именно это мне почему-то понравилось больше всего.
Без давления.
Без заигрывания.
Без этого мужского липкого «ну вы если что обращайтесь», в котором всегда слышится второй слой.
Я закрыла калитку и пошла к дому.
А внутри почему-то долго держалось странное, непривычное чувство: как будто кто-то постучал не в дверь, а в возможность будущего.
Очень тихо.
Глава 18 Лиза
На седьмом месяце начинаешь ненавидеть собственные ноги.
Свои — за то, что отекают.
Чужие — за то, что легко ходят.
Мужские — особенно, если они могут хлопнуть дверью и уйти, когда им тяжело.
В тот вечер Андрей действительно ушёл.
Не насовсем. Не красиво. Просто после нашего разговора, после моего «ты её всё ещё любишь» и его молчания, он взял ключи и сказал:
— Мне надо пройтись.
Я сидела на диване, обнимая подушку, и смотрела, как он надевает кроссовки.
— Ночью? — спросила глухо.
— Мне нужно остыть.
— Отлично. Только не забудь вернуться в ту квартиру, где у тебя недоразобранная новая жизнь.
Он дёрнул щекой. И ушёл.
А я осталась.
С ребёнком, который вдруг начал толкаться так активно, будто тоже возмутился мужской тактикой «мне надо пройтись». С горящим лицом. С глупым желанием позвонить кому-нибудь и сказать: заберите меня отсюда, я не вывожу.
Но звонить было некому.
Мать жила в другом городе, отношения у нас были вежливые, как у людей, которых родство застало врасплох. Подруги? Да, у меня были знакомые, были девчонки, с которыми можно сходить выпить кофе или обсудить косметику. Но не те, перед кем можно развернуть вот эту грязную, стыдную, сложную правду и не увидеть в глазах смесь осуждения и любопытства.
Любовница беременна от женатого мужчины — плохой социальный статус для искренних ночных звонков.
Я пошла на кухню, налила себе воды, потом не удержалась и всё-таки расплакалась. Стоя у раковины, опираясь на столешницу, как старая женщина. Беззвучно сначала, потом уже всхлипывая, с тупой болью в горле.
Самое унизительное в моей ситуации было даже не то, что я оказалась «той самой». А то, что при всей внешней выигрышности моего положения — он со мной, жена знает, ребёнок будет — внутри я чувствовала себя не победительницей, а человеком, которого вот-вот сдвинут с края стола.
Я любила Андрея.
Это было правдой.
Но ещё правдой было то, что рядом с ним я всё чаще чувствовала себя униженной.
Не прямыми словами. Не грубостью. Хуже — неопределённостью. Его тяжестью. Его мысленным отсутствием. Тем, как он всё время живёт чуть мимо настоящего.
И самое страшное — я понимала Веру.
Нет, не полностью. Я не имела права говорить «я знаю, как ей больно». Не знаю. Её боль другого сорта и масштаба. Но я понимала то, что, наверное, бесило бы её сильнее всего: он действительно не умеет выбирать до конца. Не умеет отрезать. Не умеет войти в новую жизнь целиком. Он как человек, который одной ногой уже на другом берегу, а другой всё ещё держится за доску моста, и в итоге падает в воду, утягивая за собой всех.
Когда он вернулся, был почти час ночи.
Я не спала. Сидела в полутьме на кухне, с холодной кружкой в руках.
Он вошёл тихо, увидел меня и замер.
— Ты чего не спишь?
Я чуть не засмеялась.
— А ты правда не понимаешь?
Он снял куртку.
— Лиза, давай не снова.
— А давай. Потому что если не снова, то когда? Когда я рожу? Когда ты увидишь её ещё с кем-нибудь? Когда поймёшь, что любить двоих — это вообще не подвиг, а просто трусость?
Он устало прикрыл глаза.
— Я не говорил, что люблю двоих.
— Но не сказал, что не любишь её.
Молчание.
Опять.
Господи, как я его ненавидела за эти молчания. В них было всё, чего я не могла вынести: правда, не оформленная словами, чтобы её нельзя было ухватить и швырнуть обратно.
