class="p1">— Ты хочешь, чтобы я сейчас соврал? — спросил он тихо.
Я замерла.
Вот это было почти честно.
И от этой почти честности у меня подломились все силы.
— Нет, — прошептала я. — Я хочу, чтобы ты хоть раз был на моей стороне без оглядки назад.
Он подошёл ближе. Присел напротив. Осторожно взял меня за руки.
— Я здесь.
— Нет, — ответила я и сама услышала, как пусто это звучит. — Вот именно что нет. Ты физически здесь. А всё остальное… всё остальное у тебя до сих пор где-то там.
Он долго смотрел на меня.
Потом сказал то, что, наверное, должно было меня успокоить:
— Я не вернусь к ней.
Почему-то именно эта фраза добила окончательно.
Потому что я не спросила, вернётся ли он.
Потому что в ответе уже была сама возможность.
Потому что мужчина, который не собирается возвращаться, говорит иначе. Он не выставляет верность как обещание, он просто живёт в ней.
Я выдернула руки.
— Не надо. Не надо мне вот этих подачек.
— Это не подачка.
— Тогда что?
— Правда.
— Нет. — Я встала, чувствуя, как кружится голова. — Правда в том, что ты сам себе до сих пор не веришь. А я должна на этом строить жизнь для ребёнка.
Он тоже поднялся.
— Я стараюсь.
— Это худшее, что можно услышать от мужчины, от которого беременна, Андрей. «Я стараюсь».
Я пошла в спальню медленно, потому что живот тянул вниз, поясница ныла, и каждая эмоция теперь отзывалась в теле так, будто все нервы вывернули наружу.
Уже в дверях обернулась:
— Если однажды ты всё-таки решишь, что хочешь обратно, не смей делать это из жалости ко мне. Я этого не переживу.
Сказала — и поняла, что в этом весь мой ужас. Я действительно боялась не только того, что он уйдёт. Ещё и того, что останется из чувства вины.
И не знала, что хуже.
Глава 19 Вера
Командировка возникла в моей жизни как издевательство.
Три недели в другом городе. Крупный проект, который раньше я бы восприняла как удачу, возможность выдохнуть от быта, сменить обстановку, заработать премию. Теперь же, когда моя семья держалась на честном слове, жвачке и подростковом цинизме Матвея, предложение казалось чем-то между подставой и плохим анекдотом.
— Ты поедешь? — спросила Жанна, когда я позвонила ей почти в панике.
— А у меня есть выбор?
— Всегда есть выбор.
— Правда? И какой? Отказаться от проекта, подставить отдел, потерять деньги и сидеть дома, глядя в стену? Или поехать и оставить детей на… — я запнулась.
На ком?
На отце? На бывшем муже? На человеке, который разрушил их дом? На мужчине, которому я уже не доверяю даже сироп от кашля?
Жанна вздохнула в трубке.
— Слушай. Если вопрос только в том, можно ли оставить детей с Андреем, то, как ни противно это признавать, они его дети тоже.
Да.
Конечно.
Именно это бесило сильнее всего. Я не могла просто вычеркнуть его из системы, потому что дети были общими не только юридически. Они тянулись к нему, ждали, злились, скучали, но всё равно это был их отец.
Матвей новость воспринял хмуро.
— И что, мы будем жить у него?
— Не всё время. Я думаю…
— Нет, мам, я просто спрашиваю, мы будем жить у него и у этой?
У этой.
Даже имени Лизы он не произносил. И я, если честно, была не против.
— Часть времени да, — сказала осторожно. — Если ты не хочешь, можно попробовать к тёте Нине, но Глебу с ней будет тяжело, да и тебе…
— Я не к тёте Нине, — отрезал он. — Лучше у него. Хоть посмотрю вблизи на это шоу.
— Матвей.
— Что? Думаешь, я буду с ней сюсюкать?
— Думаю, ты будешь вести себя нормально.
— Нормально — это как? Не говорить папе, что он кретин? Не смотреть на его беременную любовь? Делать вид, что всё окей?
Я села напротив него за стол.
— Нормально — это не мстить вместо меня.
Он поднял на меня глаза. Резко.
— А ты что, не хочешь?
Вопрос был опасный.
Слишком точный.
На секунду мне показалось, что сын видит меня глубже, чем следовало бы.
— Я хочу, чтобы вы с Глебом не превратились в оружие, — ответила я.
И это было правдой. Даже если не всей.
Он смотрел ещё пару секунд, потом отвёл взгляд.
— Ладно.
С Глебом оказалось проще и тяжелее одновременно.
— У папы? На ночёвку? Супер! — обрадовался он сначала. А потом, уже ближе к вечеру, тихо спросил: — А ты точно вернёшься?
Этот вопрос ребёнка всегда звучит как обвинение миру.
— Точно, — сказала я, обнимая его. — Поеду, поработаю и вернусь.
— А если ты там тоже найдёшь другого папу?
Я застыла.
Не потому что вопрос был смешной. Потому что дети всё время собирают наши взрослые руины в очень странные конструкции, и в каждой — своя логика.
— Другого папу не бывает, — сказала я тихо. — Бывает только ваш папа. Какой есть.
Накануне моего отъезда Андрей приехал обсудить детали.
Мы сидели на кухне, как бывшие супруги из какого-то пособия по цивилизованному разводу. Бумажки, график, лекарства, кружки с чаем, напряжение, которое можно нарезать ломтями.
— Три недели? — переспросил он.
— Да.
— Долго.
— Спасибо за экспертную оценку календаря.
Он поморщился.
— Я не это имел в виду.
— А что?
— Что детям будет тяжело.
Я посмотрела на него.
— Детям тяжело с того дня, как ты решил потрахаться без последствий. Так что давай без внезапного открытия.
Он вздохнул. Но не огрызнулся. Уже прогресс.
— Я справлюсь, — сказал тихо.
Удивительно, но в этой фразе не было бравады. Только усталое упрямство.
— Надеюсь, — ответила я.
Мы прошлись по мелочам. У Глеба аллергия на клубнику, если много. Матвей делает вид, что не голоден, когда злится, но это не значит, что не надо ставить перед ним тарелку. Арчи не любит Лизу — ой, это я уже вслух не сказала. Или почти не сказала, судя по тому, как дёрнулся угол его рта.
— Ты могла бы быть помягче, — произнёс Андрей наконец.
Я подняла глаза.
— С кем именно? С тобой? С ней? С обстоятельствами?
— С детьми хотя бы. Они всё чувствуют.
— Я как раз и стараюсь ради детей. Если бы не они, ты бы уже давно слушал мою «мягкость» исключительно через адвоката.
Он потер переносицу.
— Вера, нам надо как-то…
— Нам ничего не надо как-то, кроме одного: не травмировать детей сильнее, чем уже травмировали. Всё. Остальное — твои личные страдания.
Молчание.
Потом он вдруг спросил, не глядя на меня:
— Ты
