друг друга, но и сценариста.
Поздно вечером, когда дети улеглись, она сказала в темноте:
— Я не справлюсь.
Я лежал рядом, глядя в потолок.
— Справишься.
— Нет. — Голос у неё был очень тихий. — И дело даже не в детях. Хотя они, конечно, не подарок. Дело в том, что рядом с ними я всё время чувствую, что живу в чужом месте. Как будто меня пустили переночевать в дом, где на всех вещах чужие отпечатки пальцев.
Я повернул голову.
Луна полосой лежала на её лице, делая его ещё бледнее.
— Это пройдёт, — сказал я.
Она посмотрела на меня долго. Очень долго.
И ответила:
— Ты правда сам в это веришь?
Глава 21 Вера
Командировка началась с чужого города, чужой гостиницы и первого за много месяцев утра, когда я проснулась без детских голосов за стеной.
И это оказалось страшнее, чем я думала.
Тишина не лечит, если внутри пусто.
Я лежала на узкой гостиничной кровати, смотрела в потолок и не понимала, что делать с руками. Не нужно было собирать завтраки. Напоминать про зубы. Искать второй носок. Отталкивать дога, которого тут, слава богу, не было. Моё тело проснулось по старой схеме — в готовности служить дому, а дома вокруг не оказалось.
Я взяла телефон почти сразу.
Сообщение от Глеба было голосовым, записанным, видимо, с помощью отца:
— Мам, я тебя люблю. У папы каша не такая. Пока.
Я закрыла глаза и рассмеялась сквозь что-то острое в горле.
Следом пришло короткое сообщение от Матвея:
Норм. Не переживай.
Вот и весь подростковый эпистолярный жанр.
День на работе оказался спасением. Таблицы, встречи, чужие лица, задачи, сроки — всё это собирало голову в кучу, не давая ей расползтись в сторону мыслей. Коллеги, конечно, что-то чувствовали, но не лезли. За это я была благодарна особенно.
Вечером, вернувшись в номер, я села у окна с пластиковым стаканчиком плохого кофе и впервые за долгое время ощутила не боль, а усталую свободу.
Никто не спросит, что на ужин.
Никто не хлопнет дверью.
Никто не посмотрит глазами, в которых вопрос о том, вернусь ли я.
Никто не напомнит мне самим своим существованием, что моя жизнь треснула.
И вот тут стало стыдно.
Потому что эта свобода была куплена слишком дорогой ценой.
На третий день позвонил Андрей.
— Всё в порядке? — спросил сразу.
— С кем именно?
— С тобой. С работой. С… — он запнулся, — с нами.
Я смотрела на огни чужого города за окном.
— У тебя есть дети и Лиза под рукой. Вот с ними и проверяй, всё ли в порядке.
— Глеб скучает.
— Я тоже.
— Он плохо спал ночью.
Сердце дёрнулось мгновенно.
— Температура?
— Нет. Просто просыпался.
— А Матвей?
— Делает вид, что ему всё равно.
Я усмехнулась.
— Значит, всё стабильно.
На том конце послышался короткий выдох, почти смешок.
И меня вдруг кольнуло. Не нежностью. Памятью. Мы же умели разговаривать так — обрывками, полутоном, на общей интонации.
Опасная вещь — привычная близость. Она переживает даже развод дольше, чем достоинство.
— Вера, — сказал он тише. — Ты там одна?
Я замерла.
Вопрос мог быть совершенно невинным. А мог — нет.
И именно это раздвоение меня почему-то насторожило и одновременно разозлило.
— Да. А что?
— Ничего. Просто…
— Просто что?
— Я думаю о тебе.
Вот так.
Без украшений.
Без осторожности.
Поздно, Андрей.
Слишком поздно.
Но сердце, как всегда, отреагировало прежде мозга — болезненным толчком. Потому что когда-то эта фраза была домом. Когда-то я жила в ней, как в тепле.
Теперь же слышала и понимала: мужчина, который разрушил мою жизнь, начинает чувствовать пустоту там, где раньше стояла я. И тянется не ко мне настоящей. А к своей утрате.
— Не надо, — сказала я очень спокойно.
— Что не надо?
— Не думай обо мне вслух. Это никому не поможет.
Он молчал.
Потом всё-таки спросил:
— У тебя там кто-то есть?
Я уставилась в окно.
Господи.
Ну вот и докатились.
Изменивший муж, живущий с беременной любовницей, звонит жене в командировку и проверяет её на наличие гипотетического мужчины.
Мир, ты точно издеваешься.
— Ты сейчас правда это спрашиваешь? — произнесла я медленно.
— Я просто хочу знать.
— А я просто хочу лечь спать, не охреневая от степени мужской наглости. Спокойной ночи, Андрей.
И снова положила трубку первой.
После разговора меня долго трясло.
Не только от злости.
Ещё и от понимания, что он начал двигаться именно туда, где я однажды, возможно, и хотела его увидеть: обратно ко мне вниманием, ревностью, памятью, тоской.
Если бы это случилось раньше, я бы умерла от счастья и боли.
Сейчас же внутри шевельнулось что-то другое.
Тёмное.
Тихое.
Пока ещё без имени.
На пятый день командировки, вечером, мне написал Егор.
Точнее, не написал в том смысле, в каком пишут мужчины, ищущие повод. Сообщение было коротким, почти хозяйственным. Видимо, номер он взял у Семёныча или от детей, не знаю.
Егор:
`Арчи сегодня опять вырыл полдвора у забора. Матвей сказал, вам не говорить, но я решил, что лучше вы узнаете от меня, а не от ландшафтного апокалипсиса.`
Я уставилась на экран.
А потом впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.
Я:
`Спасибо. Матвей хотел скрыть улики?`
Ответ пришёл почти сразу.
Егор:
`Скорее надеялся, что к вашему возвращению дог эволюционирует в крота и сам всё закопает обратно.`
Я рассмеялась в пустом номере, вслух.
Потом написала:
Я:
`Это на него похоже. Спасибо, что написали.`
Пауза.
И ещё одно сообщение:
Егор:
`Не за что. И… у вас там как? Держитесь?`
Простой вопрос.
Без липкости.
Без попытки зайти дальше.
Но почему-то именно он отозвался во мне теплом, а не раздражением.
Я:
`Работа спасает.`
Егор:
`Иногда и хорошо.`
На этом переписка закончилась.
И слава богу.
Потому что именно так и должно было быть.
Никакой романтики.
Никаких лишних слов.
Просто человек написал о собаке, пошутил и спросил, как я.
И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы в чужом гостиничном номере стало не так одиноко.
Глава 22 Андрей
Я скучал по Вере сильнее всего по ночам.
Днём ещё можно было держаться. Работа, дети, Лиза, покупки, врачи, готовка, вечная бытовая суета вокруг её живота и моего чувства вины. Но ночью, когда все засыпали, а квартира становилась тихой, меня накрывала память.
Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.
О её присутствии.
О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.
Как ворчала, если я
