просто. От того, что не одна.
— Как ты? — Он опустился передо мной на корточки, положил ладонь мне на колено.
— Лучше.
— Сколько длилось?
— Минут десять. Может, пятнадцать.
— Почему сразу не вызвала врача?
— Потому что не знала, надо ли.
Он выругался сквозь зубы.
Не на меня. На ситуацию. На страх. На собственную беспомощность. И от этого почему-то стало теплее.
Мы всё-таки съездили в приёмный покой. Осмотр, КТГ, врач с усталым лицом и будничным голосом: угрозы нет, но покой, меньше нервов, если будут повторяться — срочно приезжайте.
Меньше нервов.
Конечно.
На обратном пути Андрей молчал. Держал руль крепче обычного. Я смотрела в окно на тёмный город и чувствовала странную смесь удовлетворения и отчаяния.
Удовлетворения — потому что сегодня, впервые за долгое время, он был целиком со мной. Без оглядки. Без тени другой жизни в глазах. Просто рядом, испугавшийся за меня и за ребёнка.
Отчаяния — потому что потребовалась угроза, чтобы это случилось.
Дома он помог мне лечь, принёс воды, сам разогрел суп, заставил поесть. И вот в этих простых действиях было больше нежности, чем во всех наших разговорах за последние недели.
Я смотрела, как он ставит тарелку на тумбочку, как поправляет подушку за моей спиной, как проверяет телефон и откладывает его экраном вниз, — и понимала, почему когда-то влюбилась.
Он умел быть заботливым.
Когда не убегал.
— Спасибо, — сказала тихо.
Он сел на край кровати.
— Не пугай меня так больше.
Я чуть улыбнулась.
— Постараюсь предупредить ребёнка заранее.
Он впервые за день усмехнулся по-настоящему.
Потом, уже почти в тишине, я спросила:
— А если бы я родила сейчас?
Он посмотрел на меня.
— Не родила бы.
— А если бы?
Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее.
— Я был бы рядом.
И вот тут мне стало больно.
Потому что я верила.
Верила, что в роддоме он правда был бы рядом. Что на схватках держал бы за руку. Что купил бы всё нужное, привёз бы вещи, носился бы по коридору, звонил врачам, переживал.
И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.
— Андрей, — сказала я очень тихо. — Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?
Он прикрыл глаза.
— Я не знаю.
Честно.
Ужасно.
И честно.
Я отвернулась к окну.
— Вот и я не знаю.
Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь — очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.
Глава 24 Вера
Я вернулась из командировки в пятницу вечером.
Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.
Мир, конечно, решил иначе.
Дверь мне открыл Андрей.
Не дети.
Он.
В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.
Я остановилась на пороге.
— А где все?
— У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…
Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.
— Ма-а-а-а-ма!
Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.
— Привет, — сказал он.
И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.
— Привет, родной.
Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.
Пахло домом.
Моими детьми.
Моим псом.
И почему-то ещё — чужим супом.
Я подняла голову на Андрея.
— Ты готовил?
— Да. Им есть хотелось.
Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.
Не больно даже.
Опасно.
Потому что память — предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.
— Спасибо, — сказала я ровно.
Матвей взял мою сумку.
— Я отнесу.
Глеб уже тянул меня за руку:
— Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!
— Глеб, — прошипел брат.
— А что? Это правда!
Я засмеялась.
Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.
Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.
Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.
Неловкость повисла сразу.
На столе — кастрюля. В мойке — чашки. На стуле — Глебова кофта. На подоконнике — мои травы. И посреди всего этого — он, будто временно вставленный обратно в кадр.
— Как доехала? — спросил Андрей.
— Нормально.
— Устала?
— Да.
— Дети тебя очень ждали.
Я кивнула.
Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.
И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.
— Что? — спросила резко.
Он моргнул.
— Ничего.
— Нет, это как раз не «ничего». Что?
Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.
— Ты… — Он запнулся. — Ты хорошо выглядишь.
Я замерла с бутылкой в руке.
Ну конечно.
Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.
Потрясающе своевременно.
— Спасибо, — ответила сухо. — Удивительно, как командировки омолаживают.
Он вздохнул.
— Не обязательно сразу колоться.
— А ты не обязательно сразу делать вид, что имеешь право смотреть на меня так.
Он молчал.
