был уже пуст. Видимо, дворник подобрал и выкинул. Тем лучше.
— Может, я с ней поговорю? На своем, на стариковском. Думаю, она меня скорей поймет, чем тебя.
— Ну поговорите… — отвечаю протяжно, не без сомнения, но отказать ей не могу.
Да и не хочу — я уже не раз пробовала. Безрезультатно.
Может, у нее получится?
Пока они разговаривают, переодеваюсь в домашнее, мою руки и прислушиваюсь к звукам из комнаты дочери.
Слова я не разбираю, слышу только голоса и бормотание, но главное — дочь не кричит. Если и спорит с бабушкой, то спокойно.
Это уже прогресс, которого мне добиться не удавалось.
Что за волшебные слова подобрала Анна Степановна?
Неужели Тая согласна увидеть отца?
— Сказала, что ей все равно, пусть приходит.
— А про медведя?
— «Мой день рождения уже прошел», — с горечью повторяет Таюшины слова, и у меня от них сжимается сердце.
Как она ждала его на тот день рождения…
Я не знаю, что должен сделать Воронцов, чтобы загладить этот свой поступок. Чтобы она простила ему его.
Не знаю…
Открывать дверь иду с тяжелым сердцем.
— Привет, — говорит Антон так просто, будто ушел не год назад, а лишь утром.
Я молча отхожу в сторону, давая ему войти.
У него в руках коробка с «лего» и торт. Тая обожает конструкторы и сладости, но примет ли их от отца…
— Ты не сдаешься, да?
— Нет, — отвечает твердо.
— Тая в своей комнате. Говорить с ней будешь при мне. Я не знаю, зачем ты все это затеял, но постарайся сделать так, чтобы она не плакала. А потом уходи и никогда не возвращайся.
— Нет, Полина, я не уйду. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Я здесь для вашей безопасности.
Глава 13
Больше не мой
— Что⁈ Какая безопасность? Что ты несешь, Воронцов?
Я смотрю на него с брезгливой недоверчивостью — не верю ни единому слову бывшего.
Каждую нашу встречу у него новая версия причины, по которой он вернулся в Москву — то он осознал, что был не прав, что любит и жить без нас не может, то про мои интересы мне по телефону втирал, сейчас вот повысил ставки.
Он реально думает, что мне можно скормить любую туфту, и я поверю⁈
Убедить меня в своей большой и чистой любви не получилось, так он сменил тактику. Решил запугать меня, чтобы я кинулась к нему за защитой? Кинулась, забыв о его предательствах — оно было не одно, — о том, как он поступил со мной, с дочкой, со своей матерью⁈
«Просчитался ты, Воронцов. Я, скорее, кинусь куда-то от тебя».
— Просто поверь мне на слово, Полина, — продолжает он важничать и гнуть свою линию. — Сейчас нужно, чтобы мы были вместе.
— Кому это нужно? — скрещиваю я руки на груди, отгораживаясь от него.
— Нам всем. Но тебе — в первую очередь. Сейчас дай мне увидеться с дочерью, а потом я расскажу тебе все.
Я перегораживаю ему путь.
— Только посмей вешать Таисии эту лапшу про опасность и папу-спасителя! Я тебя предупреждаю, Воронцов! Хоть одно слово из этого бреда, и я вытолкаю тебя из дома, наплевав на все правила и предписания. Это понятно?
Он резко темнеет лицом:
— Я не сделаю и не скажу ничего, что напугает мою дочь! Я люблю ее и забочусь о ней не меньше, чем ты, и я не…
— Заботишься? — перебиваю я, едва не задохнувшись я от его блаженной уверенности в той лапше, которую он мне вешает. — Да ты за целый год ни разу не…
Я заставляю себя оборвать рвущийся из груди поток обвинения. Все это я ему сказала еще в первую нашу встречу, но он по-прежнему на голубом глазу задвигает про свою любовь и заботу.
Он безнадежен.
Или считает меня безнадежной и непроходимой дурой, раз думает, что я куплюсь на его пламенные речи.
Но, в любом случае, тут не место для наших разборок.
Не при свекрови и дочери.
Если Тая, возможно, и не слышит нас, то Анна Степановна наверняка прислушивается к разговору. Ее он тоже касается.
Ничего больше не говоря бывшему, я разворачиваюсь и иду к спальне Таи, не сомневаясь, что Воронцов идет за мной.
Осторожно открываю дверь.
— Таюша, папа хочет поговорить с тобой. Впустишь его?
Дочь, не оборачиваясь на меня, неопределенно пожимает плечами.
— Пусть заходит.
— Хочешь, чтобы я осталась с вами?
«Пожалуйста, пожалуйста», умоляю ее мысленно. Я очень хочу присутствовать при их разговоре, но чувствую, что она предпочтет говорить с ним — или не говорить — один на один. И как бы мне ни хотелось быть с ними, я сделаю так, как пожелает дочь.
И мне не везет.
Она мотает головой:
— Нет.
— Привет, принцесса, — отстранив меня, заходит довольный гад и, вручив мне торт, закрывает дверь у меня перед носом.
Плотно закрывает, отрезая у меня возможность услышать хоть что-то. При ремонте этой квартиры Воронцов позаботился о звукоизоляции, и слышимость у нас не очень. И он, конечно, об этом знает.
Постояв немного под дверью безо всякого толка, иду на кухню к свекрови. Ставлю торт на стол.
— Лучше сразу в мусор, — комментирует она брезгливо.
Взглянув на ее лицо, я переставляю коробку к раковине — в ведре она все равно не поместится.
Мы сидим молча друг напротив друга в томительном ожидании, когда они закончат. Анна Степановна постоянно беспокойно вскакивает: то хлеб со стола уберет в холодильник, то воду кипяченую из чайника в кувшин сольет — для Таюши, то миксер ей вдруг помешает, и она его в коробку запихивает. В общем, отвлекается от мыслей как может.
Я нервничаю не меньше, но такой суеты себе позволить не могу, поэтому просто терзаю телефон, кликая все подряд приложения, но не останавливаясь ни на одном — того, что меня действительно сейчас интересует, в них нет.
Конечно, открываю и заново перечитываю письмо из налоговой — Воронцов выйдет и я, наконец, узнаю, что это за шутки такие.
Причем даже то, как он это сделал, заботит меня, на удивление, меньше — хотя там явно что-то незаконное, — чем зачем.
Это дарение настолько нелогичное, что я не понимаю. Не догоняю его гениального плана и его сакрального смысла.
Как-то все…
