— заливаюсь густо краской.
— Да я не про тебя! Про дурака своего.
— Мм… — понимаю мычу в ответ.
— В записке-то что? — кивает на белый квадратик, торчащий из цветов.
— Не знаю, — пожимаю плечами. — Открывать не буду.
— Может, я посмотрю?
— Если хотите, — снова пожимаю плечами — равнодушно.
Мне действительно все равно. Я не хочу знать, что там. Но мне и не жалко, если узнает она.
Анна Степановна берет в руки открытку, осторожно, двумя пальцами, будто опасается, что бумага пропитана ядом, и, отставив подальше от глаз — зрение уже не то, — читает послание.
Не вслух.
Закрыв, рвет на мелкие части и, подойдя к раковине, бросает в мусорное ведро в шкафу под ней.
И с каменным лицом щелкает кнопкой включения чайника.
— Налить тебе свежего чая, Полин? Этот уже остыл.
Я киваю, и она забирает обе наши кружки, выливает остатки чая в раковину.
Содержанием записки не делится, и меня это устраивает. Я же не хотела знать? Вот и не узнаю.
Утром у Таськи обнаруживается расстройство желудка — не удивительно после такого количества пирожков… Я даю ей таблетки и оставляю заботам бабушки, а на работу уезжаю одна.
Выйдя из подъезда, бодрым шагом топаю к машине, когда мое периферийное зрение цепляется за нечто инородное на вечнозеленом — кроме зимы — газончике под окнами. Остановившись, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что это, и застываю — на короткой, аккуратно подстриженной траве распластался вчерашний Тасин медведь.
Не приняла дочь подарка.
Как и я.
Глава 11
Договор
«Что же было в той записке?» эта мысль атакует меня все чаще, и я жалею, что пошла на поводу у резкости в ущерб мудрости.
Я говорю себе, что мне неинтересно, что там написал этот предатель, но мантра не работает.
Я не хочу знать, если там какая-то ерунда про «Прости-пусти», пусть засунет ее себе в… самые труднодоступные места.
Но, если что-то другое… Знать бы не помешало.
Я утешаю себя тем, что свекровь сказала бы мне, будь в открытке что-то заслуживающее внимания. Хоть мы так не договаривались, но она — женщина разумная и поняла бы все без договоренностей.
Кстати, о свекрови.
Запустив очередной отчет, набираю номер Анны Степановны, чтобы спросить, как себя чувствует Тася.
— Уже намного лучше, не беспокойся. Сидит над уроками, что-то рисует. Собирается вечером на тренировку.
— Про тренировку подумаю. Может, стоит пропустить сегодня…
— Это сами решайте. Мне лучше скажи, что приготовить на ужин. Ты не возражаешь против борща?
— Борща? Нет, конечно, не возражаю. Совсем наоборот. Очень-очень давно его не ела.
— Отлично. Для Тоськи тоже супчик сейчас полезнее.
— Да, не давайте ей больше пирожки, — напоминаю я запоздало.
— Да уж сообразила я, — фыркает Воронцова.
Мать Антона всегда была прямолинейной.
— Тогда до вечера, — прощаюсь я и собираюсь вернуться к работе, но телефон звонит.
Опускаю взгляд — муж… В смысле, бывший муж.
Поколебавшись пару секунд, на звонок все же решаю ответить. Бегать от него — не выход, хоть и говорить с ним мне не о чем.
Из кабинета не выхожу, так как коллега отсутствует.
— Чего тебе, Воронцов? — спрашиваю вместо приветствия.
— Хочу увидеться с тобой. С тобой и Тасей, — сходу напирает он.
Тоже ни «здрасьте», ни… «привет».
— Антон, я еще в прошлый раз тебе сказала, что ничего не выйдет. Не звони мне, — я напускаю металла в голос, чтобы звучать убедительнее, но ему по барабану мой металл.
— Я имею право видеть свою дочь, — продолжает настаивать Антон, но как-то мягко, без обычных категоричных ноток в голосе во всем правого человека.
Удивительно.
— Я не оспариваю это твое право. Но у Таисии оно тоже есть, и она… не хочет тебя видеть.
Признание дается мне с трудом. Я знаю, чем это может обернуться для меня. Знаю, что, если муж поставит себе целью добиться встречи, то может с легкостью обойти меня. Просто заявив на меня за препятствие его общению с ребенком. И я не смогу просто ответить, что не препятствую, мне придется доказывать это. В суде.
И хоть, скорее всего, я смогу оправдаться — объективные факты далеко не на его стороне и Тася расскажет свою версию, — но мне хотелось бы избежать процесса. И участия дочери в нем.
Это не полезно для ребенка.
— Я пыталась с ней поговорить, но она категорически против. Что еще я могу сделать?
— Ты получила мои цветы? — отвечает он вопросом на вопрос.
— Ты зря их послал. И цветы, и игрушку.
— Я хочу увидеть дочь.
— Ты это уже говорил, Антон, — не скрываю я раздражения от повторения одного и того же. — Я не могу ее заставлять. Когда я сказала ей о тебе, у нее была истерика со слезами. А твоего медведя я сегодня утром нашла на газоне у подъезда — Тая выбросила его в окно.
— Она не могла так сделать, — возражает, не веря, Воронцов.
— Я тоже так думала, — признаюсь ему честно. — Но, согласись, ты сделал очень много для того, чтобы она так к тебе относилась.
— Может, это ты сделала много…? — начинает он наезжать, но обрывает фразу.
Видимо, тормозит себя.
Гасит естественные для него порывы грубости и авторитарности, когда только его мнение важно и единственно правильно.
И такое уже не в первый раз.
Что это с ним? Откуда такая покладистость и мягкость? Почему?
Ему как будто, действительно, очень нужно помириться. Он готов наступать себе на горло, только чтобы не ссориться со мной.
— Я прошу тебя, Полина, позволь мне встретиться с дочерью и поговорить с ней. Я уверен, что смогу разрушить барьер, который вырос между нами за время моего отсутствия. Она же любит меня, ты знаешь.
— Подожди, уточню — ты имеешь в виду, то время, на которое ты бросил нас? — не удерживаюсь от язвительности.
— Да, — неожиданно признает он, вновь удивляя меня. — Да, я бросил, но я все осознал и хочу все исправить. Хочу, чтобы мы снова стали семьей.
— Ты шутишь! — не верю я, что он это говорит серьезно.
— Нисколько, — уверенно оспаривает он. Слишком уверенно. — Более того, наше воссоединение и в твоих интересах
