и подхватываю плачущую дочь на руки. Получается гораздо лучше и ловчее, чем в первый раз. Хоть какой-то повод гордиться собой.
– Все хорошо, принцесса, – стараюсь говорить, как можно спокойнее, чтобы успокоить ребенка. Что с ними вообще делают в подобных ситуациях? Вспоминаю, как совсем недавно Лерка заговаривала девочке зубы, и делаю то же самое: – Просто у мамы ручки бо-бо, – повторяю глупое слово. Отчего-то кажется, что так кроха лучше меня поймет. – Ты же тоже плачешь и кричишь, когда тебе бо-бо. И я, и все люди. А однажды я вообще упал с велосипеда и разодрал руку о ржавую арматуру. У меня даже шрам остался. Хочешь покажу? – дочка, конечно, не отвечает, продолжая безутешно рыдать, но я задираю манжету рубашки и демонстрирую белесую полоску шрама, уходящую под циферблат часов. – Кровищи было… – несу откровенную пургу, лишь бы не умолкать.
К невероятному облегчению, движущиеся стрелки хронометра вызывают сильный интерес у Виктории. Слезы мгновенно высыхают, а крошечные пальчики уже начинают изучать наощупь новый предмет. Поспешно расстегиваю ремень и передаю в маленькие ручки часы.
Их стоимость сопоставима со стоимостью этой квартиры, но мне в данный момент абсолютно плевать. Что только не сделаешь, лишь бы твоя принцесса не плакала. Да я готов завалить ее всеми богатствами и благами этого мира, лишь бы эта кроха улыбалась! Хоть саму Луну с неба достать. А вот ее нерадивую мать хочется встряхнуть как следует.
Несу девочку в комнату и устраиваю в удачно нашедшемся манеже рядом с игрушками. Принцесса со всей сосредоточенностью изучает хронометр, и я втайне горжусь, что у моей девочки с детства такие серьезные интересы. Тут же мелькает мысль, кем она вырастет. Инженером? К сожалению, на данный момент есть вещи более насущные. Так что розовые мечты приходится отогнать от себя.
Коридор – не лучшее место для серьезных разговоров. А у нас с Лерой назрел именно такой. Ромашкиной ничего не говорю, но точно знаю – она последует за нами с Викой. И не ошибаюсь. Минуты не проходит, как бывшая невеста появляется в комнате и усаживается на диван. Судя по осмысленному взгляду ей удалось хоть немного взять себя в руки.
– Что за бред ты только что произнесла, Лер-ра? – рычу тихо, как только подхожу вплотную к дивану.
Лера
Глеб нависает надо мной грозовой тучей. Категорический и неотвратимый. Он требует правды, а у меня не остается сил на противостояние. Он жаждет услышать в подробностях, почему у него родилась дочь без его ведома? Что ж, пусть подавится ими, сам напросился!
– А Эмма Викторовна не рассказала, как настойчиво совала мне деньги на аборт? – я смеюсь, глядя в мрачное лицо Арсеньева. Смех звучит нездорово и вырывается из меня истерическими толчками, но в данный момент я совершенно не контролирую себя.
Глеб щурится зло.
– Доказательства будут? – цедит он, а я заливаюсь хохотом пуще прежнего.
– Да сколько угодно, – всхлипываю, вытирая предплечьем выступившие на глазах слезы. – Коляску в коридоре видел? Она куплена на деньги твоей матери. Как и детская кроватка, как и манеж, в котором сидит Вика. Подойдут тебе такие доказательства? – я снова начинаю дико хохотать. Слезы брызжут во все стороны, а я задираю голову и вижу, как перед глазами пляшет уже не белый, давно требующий побелки потолок.
– Ты пугаешь дочку, сумасшедшая! – рычит Глеб и, пока Вика занимается игрушками и думает, что мама просто смеется от хорошего настроения, подхватывает меня на руки. Выносит в коридор, а затем – в ванную.
– А у тебя нет дочери, а-ха-ха-ха, – продолжаю безумно смеяться я. – Твоя мамаша лично оплатила ее убийство. Так что Вика родилась только у ме… – хлесткая пощечина заставляет умолкнуть.
Таращусь во все глаза на Арсеньева. Его челюсти крепко стиснуты, на щеках ходят желваки, в глазах бушует едва сдерживаемый ураган.
– Думай, что говоришь! – рявкает он.
И в этот момент силы окончательно покидают меня. Сползаю по стене и начинаю выть раненой волчицей. Роняю лицо в перевязанные ладони и даже не чувствую боли от касания к обожженной коже. Слишком сокрушительно то, что происходит внутри. Соленая влага пропитывает повязки, пока я скулю, загнанная в угол.
Чувствую, как сильные руки поднимают меня. Опускают в ванную прямо в одежде и поливают из теплого душа. Вода удивительным образом успокаивает. Смывает абсолютно все чувства и эмоции, оставляя после себя лишь чистую пустоту. Хирургическую.
Я затихаю. Поддаюсь чужим рукам, ставящим меня на ноги, позволяю стянуть с себя мокрые вещи и закутать в полотенце, а потом снова подхватить и унести куда-то. Единственное, чего не могу – это распахнуть крепко зажмуренные глаза. Мой маленький самообман, позволяющий верить, что я в данный момент нахожусь далеко, а все это происходит с кем-то другим, а не со мной. Чувствую, как Глеб устраивает меня на кухонном диванчике.
– Вика смотрит мультики? – доносится до ушей его хриплый голос, но значение слов доходит до измученного сознания с запозданием.
– Да, – спустя бесконечно долгую паузу, больше похожую на вязкий вакуум, произношу я.
По шороху удаляющихся шагов понимаю, что остаюсь в одиночестве. Но глаза так и не открываю. Так легче. Если бы могла, вцепилась бы обеими руками в полотенце, как в спасательный круг, но я не могу. Чувствительность к ним вернулась, и теперь жгучая пульсирующая боль охватывает обе кисти и распространяется чуть ли не до локтей.
Так что все, что мне остается – это нервно кусать губы, продолжая зависать в звенящей пустоте. Которая, чувствую, уже начала развеиваться. А еще гнать от себя мысли, что я перед Арсеньевым полностью обнаженная, и он все это видел и даже трогал через полотенце. Хотя… чего нового, кроме шрама от кесарева, он там мог обнаружить?
Слышу, как в большой комнате начинают раздаваться веселые звуки мультиков, и Вика одобрительно хохочет. Яркие, быстро сменяющиеся картинки с музыкой – ее новое увлечение. Я не позволяю ей часто и много смотреть телевизор, так что сейчас у малышки самый настоящий праздник. В то время, как родители корчатся в муках, вновь переживая свои прошлые обиды, грехи и предательство.
Глеб возвращается, хлопает дверцами шкафчиков, потом – холодильника. Слышу звон ударяющегося друг о друга стекла, выливающейся жидкости. Вздрагиваю.
– Выпей, – приказывает Арсеньев, и в мой нос ударяет резкий запах. Кажется, он обнаружил бабушкин коньяк.
– Не могу, –
