шипит на меня, чтобы я поела.
После завтрака мы отправляемся в путь, пересекая плато Шира, которое является относительно ровным. Если не считать вершин вдали, единственной растительностью здесь являются кустарники и эти странные, изогнутые деревья, верхушки которых похожи на стокилограммовые сосновые шишки. Тем не менее, я все равно умудряюсь несколько раз споткнуться.
Мэдди идет рядом со мной, объясняя, как сильно она не хотела ехать сюда.
— Зимой мы обычно ездим на Карибы, — ворчит она. — Я бы хотела, чтобы мы на этом и остановились.
Я бы тоже этого хотела. Пока она не испытывает особых проблем с высотой, и сегодня утром уровень кислорода у нее был в норме, но во время сегодняшнего акклиматизационного перехода мы поднимемся на тринадцать тысяч футов, а завтрашний переход поднимет нас на пятнадцать тысяч футов. Если у нее случится припадок, когда мы будем подниматься на стену Барранко на пятый день, она может упасть и разбиться насмерть прежде, чем кто-нибудь поймет, что произошло.
Ты не чертов доктор, Кит. Держи свои опасения при себе.
— Куда тебе нравится ездить? — спрашиваю я.
— В прошлом году мы были на Ангилье, — говорит она. — Это было потрясающе. А ты была там?
Я киваю.
— Да. Вообще-то, я была там прошлой весной.
Я ездила с Блейком. Это была не самая ужасная поездка, но и не самая любимая. Он смеялся над глупым дерьмом в своем телефоне — собаками, сбивающими младенцев, или людьми, обливающими холодной водой спящих братьев и сестер и постоянно требовал, чтобы я отложила книгу, чтобы посмотреть.
В конце концов, я сказала ему, что у меня разболелась голова, только чтобы вернуться в комнату и спокойно почитать, и какая-то часть меня подумала — а стоит ли мне это делать? Должна ли я быть с человеком, который настолько отличается от меня?
Но, уже видела, как моя мама и Марен безумно влюблялись. Год за годом я наблюдала, как они, вальсируя, входили в дом после первого, второго или третьего свидания с кем-то, кто был, по их мнению, идеальным. Мужчины были бесконечно обаятельны, любили Матисса или случайно присутствовали на той же вечеринке за десять лет до этого в каком-то далеком месте, и все это казалось таким предначертанным судьбой, как в кино.
А потом я наблюдала, как все эти отношения рушатся, потому что они не настоящие, все эти кажущиеся родственные души. То, что вы были на одной вечеринке с кем-то двадцать лет назад, ничего не значит. Многие любят Матисса. И многие мужчины скажут, что любят Матисса или вашу любимую группу, место, фильм или занятие. Они скажут все, что угодно, а через пару месяцев вы узнаете, что на самом деле он путает Матисса с Моне, что он знает только одну песню вашей любимой группы, что он считает ваш любимый город переоцененным.
Если вы романтик, как моя мама, Марен и даже мой отец, когда он охвачен страстью, как правило, к кому-то, кого он перестает хотеть через шесть месяцев, вы можете убедить себя в чем угодно.
Так почему бы просто не выбрать парня, которого ты все еще можешь терпеть шесть месяцев или год спустя, когда все иллюзии уже развеялись? Зачем требовать, чтобы он любил Матисса, любил читать или кататься на велосипеде? В конце концов, он все равно не будет заниматься с тобой ничем из этого дерьма.
Мы с Блейком ладим. Мы согласны в том, что имеет значение. Но мне не нужно, чтобы он помнил о моем дне рождения, и это хорошо, потому что, скорее всего, он не помнит. Мне не нужно, чтобы он считал меня идеальной, потому что в конце концов он заметит какой-нибудь изъян.
Марен и моя мама тонут в слезах каждый раз, когда отношения разваливаются. Я утонула заранее, так что, по крайней мере, это не будет шоком.
Джеральд указывает на дорогу, когда мы переходим ее.
— Это для медицинской эвакуации, — говорит он, глядя на меня. — Просто чтобы ты знала, по какой дороге будешь возвращаться.
— Надеюсь, карма его настигнет, — говорит Мэдди.
— Я готова помочь карме, если хочешь, — отвечаю я, как социопат, которым я и являюсь.
Мы достигаем Ширы-2 около полудня. Здесь все окутано туманом и не так ветрено, чем в лагере Шира-1, поэтому пыли нет. Из палатки повара доносится запах чего-то вкусного, и мне уже все равно, что мне подадут. Я ошибалась, когда утверждала, что готова голодать неделю, лишь бы Миллер не застукал меня выходящей из туалета.
Я начинаю подозревать, что наговорила много лишнего просто потому, что могла позволить себе такую роскошь.
Нам подают шашлыки и рагу, от которого я бы вежливо отказалась, будь у меня выбор. Мой спортивный бюстгальтер и футболка — влажные от пота — прилипли к телу, как мокрые, холодные тряпки.
Еще одна вещь, которую я хотела бы взять назад — то, как я нагрубила Миллеру, что не нуждаюсь в его мнении. Ведь теперь я не смогу переодеться, не доказав его правоту.
— В два часа, — объявляет Гидеон, вставая во главе стола, — мы поднимемся наверх, чтобы акклиматизироваться. А потом вернемся спать сюда.
Подниматься высоко, спать низко. Эта концепция казалась мне гораздо более приемлемой, когда я смотрела ролики на YouTube. Теперь, когда я здесь, я должна сказать, что не являюсь ее поклонницей.
Я залезаю в палатку и, лишаясь последних остатков гордости, снимаю мокрую одежду и надеваю базовый слой. Я уже крепко сплю, когда через час портеры зовут нас на дополнительный подъем. Я бы отдала почти все, чтобы не идти, но это только усложнит завтрашний день в разреженном воздухе. И не факт, что Миллер позволит мне это сделать.
Я натягиваю одежду и выхожу, чтобы присоединиться к группе.
— А вот и вечно отстающая любительница поспать, — объявляет Джеральд, когда я приближаюсь. — Если мы попадем под дождь, это будет на твоей совести.
— Ты сам пришел сюда всего тридцать секунд назад, Джеральд, — говорит Алекс.
— Однако я двигаюсь гораздо быстрее, чем она, — отвечает Джеральд, поворачиваясь ко мне. — Я имею в виду, я слышал, как вы с Миллером разговаривали в автобусе. Ты вообще тренировалась? Потому что это нечестно по отношению к остальным, если ты не готова.
Я открываю рот, собираясь сказать ему, чтобы он отвалил, когда Миллер подходит ко мне вплотную.
— Она на четверть века моложе
