хорошо знала, как порой некоторые туристы или гиды относятся к шерпам2. Для них эти люди – и не люди как будто, а их труд, без которого восхождение на такие сложные вершины невозможно в девяноста девяти процентах случаев, не вызывает ни благодарности, ни уважения.
Тетке, с которой скандалил Гор (так его называли в альпинистской тусовке, сократив до трех букв пророческую фамилию Горский), насколько я знаю, принадлежал большой туристический бизнес. А еще, если верить сплетням, они то ли находились в процессе развода, то ли уже с Гором развелись.
– Окей. Хочешь так – пожалуйста, если шерпы под этим подпишутся, – голос мужчины сорвался. – А я, пожалуй, пас. Не хочу потом выковыривать его из трещины и рисковать своей жизнью ради твоей жадности!
– Господи, ну какая жадность, Горский? Очнись. Думаешь, мне денег мало? Это ты после развода остался с голой жопой. А если откажешься от восхождения, еще и работы лишишься.
– По рукам, Ань. Только мое заявление ты подпишешь сейчас. Чтобы я не сел, когда ты угробишь клиента.
– Ой, да хватит нудить! Бесишь. Илья подписал вэйвер3.
– В нашей стране – это филькина грамота, Аня. Да б**дь, почему я тебе это рассказываю?!
– Если бы на месте Горчилина была очередная смазливая девица, ты бы поскакал за ней только в путь!
– Начинается, твою ж мать! Все, Ань, на хрен. Подпишешь мне заявление – и делайте что хотите.
Княжницкая отвела взгляд, но я успела заметить в её глазах то, что сразу узнала – ревность. Не к конкретной женщине, а ко всем, кто моложе, ярче, свежее. Отравляющая ревность, с которой невозможно жить.
Я смотрела ей вслед, и сердце стучало всё сильнее.
– Ну, давай уже. Выходи, – выдернул из мыслей хриплый голос Горского, перешедшего на английский. Значит, он почувствовал, что не один, но кто конкретно перед ним – не понял. Не знаю почему, но в этом человеке было что-то, что откликалось во мне. Может, потому что он, как и я, был в конфликте со своей прошлой жизнью. А может, все было проще – посреди своей экспедиции я осталась без напарника, за которого все было уплачено.
– Привет, – сказала по-русски. – Сорри, не хотела греть уши. Но уйти, как ты понимаешь, возможности не было. – Я покосилась в темноту, где – мы оба знали – находился обрыв. – Сочувствую. – Вернулась взглядом к его лицу и вдруг поняла, что легендарный Гор гораздо моложе, чем я представляла, учитывая его достижения.
Горский хмыкнул.
– Что? Не так страшен черт, как его малютка?
Я захохотала так громко, что пришлось заткнуть рот, дабы не вызвать лавину.
– Однозначно.
– Ну, это дело прошлое. Надо, что ли, вещи собрать…
Гор посерьезнел, сунул руки в карманы, как и я еще совсем недавно, уставившись вдаль.
– Ты чего? Реально откажешься от восхождения?
– Мое восхождение оплачивал работодатель, – в голосе Гора прорезалось раздражение.
– Кира. Меня зовут Кира.
– Та самая? – на секунду в глазах Горского мелькнула тень интереса. Ну да. Даже легенды вроде него взбодрились, когда я взошла на свой четвертый восьмитысячник меньше чем за две недели. Конечно, обо мне еще не говорили в каждой палатке, но слушок в тусовке пошел.
Почему-то стало неловко. Я пожала плечами:
– Не знаю.
– Шишапангма, Чо-Ойю…
– Канченджанга и Макалу, – закончила я.
– Даже не буду спрашивать, сколько это стоило, – присвистнул Горский.
– О, что-то новенькое! Обычно, когда вопрос начинается с фразы «Даже не буду спрашивать», за этим следует: «На кой оно мне сдалось», – засмеялась.
– Боюсь, ответ на этот вопрос загрузит меня даже сильнее, чем цифры в смете, – фыркнул Гор и осторожно развернулся на узкой тропе к палаткам. Крепления заскрежетали. Где-то неподалеку сошла лавина. Этот звук было ни с чем не спутать. Я закусила щеку.
– Постой. У меня есть к тебе предложение, – крикнула. – По работе, – добавила, когда он обернулся. – Ты же хочешь взойти?
– Я проторчал здесь больше месяца. Как думаешь?
– Думаю, очень. Как насчет того, чтобы дальше двинуться вместе? Заплатить я не заплачу, но покрою все расходы на покорение десяти следующих восьмитысячников.
В глазах Горского загорелся маниакальный огонь. Вспыхнул… И тут же погас.
– В чем подвох? – поинтересовался он, отвернувшись.
– Мой напарник сломал ногу. С Канченджанги мы спускали его чудом… – начала я издалека, – На Макалу я поднималась одна, если не считать шерпов. И это очень мне не понравилось.
– Подвох в чем, Кир? – стоял на своем Горский. Вот же прицепился! И да. Подвох, конечно же, был…
– Мы должны это сделать за шестьдесят семь дней.
– Ты спятила? – уточнил он, сощурившись.
– Нет. Просто хочу попробовать.
– Горы не терпят спешки.
– Перестань! Все течет, все меняется. Это раньше на один восьмитысячник уходил год. С развитием туризма все давно изменилось. Не мне тебе рассказывать. Были бы деньги.
– А у тебя, я так понимаю, бабла немеряно?
Как сказать! При разводе я получила приличные отступные.
– У меня есть четкая смета. И план. Так что? Сразу скажу, что времени на раскачку нет. Я думаю выдвигаться с рассветом.
– Почему? – опять вскинулся Горский. Он едва ли ни на каждое мое слово реагировал так. Что было неудивительно, ведь я действительно предлагала нестандартную экспедицию.
– Потому что чует мое сердце, полноценного окна4 в этом сезоне не будет. Если проскочим в форточку и успеем спуститься до того, как погода опять испортится – будет чудо.
– Не знаю. Погода и без того полное дерьмо. Мы не схожены, а это тебе не прогулка в гребаных Альпах для фоточек в соцсетях.
Конечно, мне были понятны его сомнения. Горский меня совершенно не знал, и не мог доверять, тогда как в горах без этого было не обойтись. Это я как-то сразу почувствовала – этому можно. Будь он ненадежным – так потащил бы больного клиента на штурм, не поморщившись.
– Я в курсе, – улыбнулась. – Конечно, у меня нет твоего опыта, но Эверест – мой пятый восьмитысячник. Кроме того, я родилась и выросла в горах. Так что? Ты согласен?
Шесть четыреста1 – когда альпинисты говорят «шесть четыреста», «семь двести» или «восемь тысяч», они имеют в виду высоту лагеря над уровнем моря.
