науськиваешь моих людей?! – задыхалась она.
– Угомонись, Ань. И без тебя башка раскалывается. Шерпы имею право знать, какую подлянку ты им готовишь.
– Ты мне сорвал экспедицию, придурок! Я на тебя повешу все штрафы, слышишь?! И за подпорченную репутацию тоже.
– Ну, попробуй. Только не думай, что я буду молча наблюдать за тем, как ты пытаешься меня уничтожить. Здесь каждая собака в курсе, что случилось. И каждый, я тебя уверяю, каждый будет на моей стороне в суде. – Экономя малейшее движение, залез в блокнот. Достал ручку, та никак не хотела писать… Кое-как нацарапал заявление об увольнении.
– Вот, подпиши.
– Ах так? На! И вон из моей палатки!
– Ань, ну что ты несешь?!
– Вон!
Психануть и уйти тут же не получилось. Пришлось собирать вещи – и это вместо того, чтобы, мать его, отдыхать и набираться сил перед штурмом. Хотя на высоте, приближенной к семи тысячам, ни о каком полноценном восстановлении речь не шла. Но все же. Но все же… Вышел. Пока мы срались, погода испортилась окончательно.
Кислый1 – кислород. Так альпинисты сокращают слово в разговоре. На больших высотах использование кислородных баллонов – вопрос не комфорта, а жизни и смерти. Без кислорода на отметках выше 8 000 метров организм медленно умирает.
Ветер будто с ума сошёл. Сначала он лишь трепал палатки, потом принялся дёргать их так, что казалось – сорвёт к чертям и унесёт в бездну вместе с находящимися там людьми. Снег валил стеной. Мелкая крошка летела в лицо, забивалась под маску, скрипела на зубах. Видимость упала почти до нуля.
Я стоял посреди третьего лагеря, с рюкзаком, набитым снарягой, и только его вес не давал мне улететь в пропасть. Ладно, шучу. И страховка. Температура упала настолько, что еще немного, и я потерял бы чувствительность в пальцах. А это фигово – попробуй надеть кошки или что-то вытащить из кармана, когда у тебя не фурычат руки. Я не знал, зачем морозил задницу на этом ветру. Меня бы приняли в любой палатке. Может быть, я просто себя наказывал за то, что позволил этой ситуации зайти так далеко.
– Гор! – сквозь завывания ветра ко мне пробился мелодичный женский голос.
Я оглянулся. Сквозь снежную пелену тускло светился фонарик. – Иди сюда! Скорей!
Кира. Я колебался ровно секунду. Потом махнул рукой. Чёрт с ним, не геройствовать же до смерти.
В её палатке было тесно, шумно от ветра, но так тепло по сравнению с улицей! Внутри привычно пахло газом, едой, шерпами, и – удивительно – самой Кирой. Обычно в горах люди пахнут одинаково: потом, пылью, горелкой. Но от неё шел тонкий аромат цветов. Это было невероятно, поэтому я заподозрил у себя горняшку2 и напрягся.
Мы устроились плечом к плечу. С каждой новой порывистой волной палатка выгибалась так, что я бы не удивился, если бы ее сорвало. Шерпы Киры лежали рядом, кто-то пытался шутить на своём, кто-то уже захрапел, забившись в спальник.
Я слушал, как Кира ворочается рядом. Она дышала ровно, спокойно, будто её вообще не касалась вся эта адская ночь. Я думал: «Чёрт возьми, как она сюда попала? Что забыла в этом снежном аду? И как умудрилась так пахнуть, после стольких дней без элементарного душа?». Я пытался заставить себя поспать. Но высота уснуть не давала. Мозг каждые две минуты подпинывал тело: «Вдохни глубже!». Я дёргался, хватал воздух и снова проваливаешься в полусон. И так по кругу.
Окончательно проснулся часов в пять. В палатке к тому моменту уже никто не спал. Но все лежали молча. Обсуждать было нечего. Все ждали знака от погоды и мониторили прогноз, который всегда разнился от сайта к сайту.
Не сказать, что ожидание хорошей погоды тяжелей самого подъёма, но и оно изматывало. Ты сидишь в лагере, всё уже готово: снаряжение проверено по десять раз, верёвки смотаны, баллоны заправлены. Казалось – бери и иди, но нет. Ты в заложниках у чертового ветра, который в этих местах может дуть неделями.
Люди по-разному сходили с ума от этой неизвестности. Одни ломались быстро: махали рукой, собирали вещи и спускались вниз, бормоча, что «в следующем сезоне повезёт больше». Другие ждали до последнего. В лагере царила нервозность, которую невозможно было не чувствовать: в каждой палатке шёпотом спорили, стоит ли рваться вверх. И тут важно было почувствовать, когда твой риск оправдан, а когда нет – и остановиться. В шаге от цели сделать это было очень и очень сложно, но это и отличало хорошего альпиниста от безумца.
Я, наверное, еще задремал. Потому что когда очнулся в следующий раз, шерпы и Кира о чем-то оживленно переговаривались по рации с базовым лагерем. Прислушался. Сердце забилось чаще. Будто услышав его тарахтение сквозь рокот помех радиосвязи, Кира обернулась.
– В девять мы выходим на штурм. Ты с нами? Мое предложение в силе.
Погода все еще была отвратительной, но я слышал прогноз и, как и Кира, считал, что там все же появится небольшое окно для безопасного восхождения.
– Пойду поговорю с Дитрихом и Отто.
– Они решили спускаться. И подождать погоды в базовом лагере3.
– Все равно пройдусь…
Ну не говорить же ей, что мне с мужиками ей кости перемыть хочется? Узнать, что вообще наша братва говорит о Кире Маховой. Какие настроения? Комьюнити у нас весьма тесное. И если бы Кира зарекомендовала себя не лучшим образом, это быстро бы стало известно.
Но мужики подтвердили, что об этой женщине ничего плохого не слышали.
– Пришла, увидела, победила – это про нее, – ухмыльнулся Симон и закашлялся. – А ты с какой целью интересуешься, брат? – пошевелил бровями.
– Просит с ней походить, – отмахнулся я.
– Ты разве не с Анной?
– Нет… Теперь нет. Мы каждый сам по себе.
– Бывает…
Наведя справки, поплелся назад. До старта оставалось всего ничего, а раз я решился принять приглашение… Стоило это признать, как в душе распустились розы. Улыбка расползлась по морде от уха до уха. Взойду с ней на Эверест, верну в лагерь и попрощаюсь. В конце концов, Кира должна понимать, что ее предложение мало осуществимо хотя бы по той простой причине, что у меня нет пермитов4 на остальные вершины из ее списка. А их получение – это огромные деньги и лишнее время на бюрократию, которого у госпожи Маховой, учитывая ее график, попросту не предвидится.
«То
