настроении, чтобы закатывать вечеринку.
Она снова переводит взгляд на дом. — Ого… ладно.
Когда мы выходим из машины, Дэнни оглядывает ухоженный сад. — Почему ты не упомянул это место, когда мы говорили о доме в пригороде?
— Потому что я думал, ты в курсе.
Дэнни кивает и следует за мной по ступеням. Я отпираю дверь, и как только мы заходим внутрь, её глаза начинают бегать повсюду.
— Черт, Райкер, — выдыхает она, проходя в гостиную. — Мила и твоя мама помогали с декором?
— Нет, — смеюсь я. — А что?
— Потому что я ожидала увидеть «берлогу холостяка»… а не настоящий дом. — Я наблюдаю, как она проводит пальцами по спинке кожаного дивана.
Я оставляю сумки и иду за Дэнни, пока она исследует каждую комнату. В столовой она замирает и ахает: — Это великолепно. Где ты её взял?
— Я попросил Арию нарисовать что-нибудь для меня. — Ария — подруга семьи, которая сейчас учится искусству.
Глаза Дэнни расширяются. — Это нарисовала Ария?
Я киваю. — Она очень талантлива.
Мы вместе смотрим на картину. Ария изобразила два пузыря, парящих в море красок. В правом — силуэт мужчины, в левом — очертания женщины.
— Это мы, — шепчу я.
Дэнни резко поворачивается ко мне.
— Эти силуэты?
Я киваю.
— Мне всегда казалось, что ты в другом мире. Вне моей досягаемости.
Дэнни снова переводит взгляд на картину. — Я понимаю, о чем ты.
Я беру её за руку и, переплетя пальцы, веду на кухню.
— Кофе и чай здесь. — Я показываю, где лежат основные продукты, а затем тяну её на второй этаж.
— Боже, ты даже гостевые комнаты обставил. Я впечатлена, — бормочет она.
— У меня такое чувство, что ты меня сильно недооценивала, — ворчу я.
Когда мы заходим в мою спальню, Дэнни кивает. — Да… да, определенно недооценивала.
Подхватив её на руки, я укладываю её на кровать. — Наконец-то, — рычу я, нависая над ней. — Ты там, где я всегда хотел тебя видеть.
Дэнни смеется, касаясь ладонями моей челюсти. — Да? В твоей постели?
Кивнув, я приникаю к её губам. Я провожу рукой по её волосам, чтобы завести ладонь за её шею, но тут Дэнни вздрагивает и вскрикивает: — Осторожно!
Я мгновенно отстраняюсь. Она приподнимается на локтях.
— Я… я ударилась головой. Просто небольшая ссадина. Пару швов наложили.
Сев на край кровати, я хмуро смотрю на неё. — Ты поранилась? Как? Когда? — Я снова подаюсь вперед. — Дай посмотрю.
Дэнни резко выпрямляется и хватает меня за руки, не давая осмотреть рану. — Глупая случайность. Ударилась головой, но сейчас всё в порядке. — Она соскакивает с кровати и протягивает мне руку. — Пошли уже жарить эти стейки.
Тревога возвращается в полную силу. Поднявшись, я беру её за руку и притягиваю ближе. Глядя ей прямо в глаза, я спрашиваю:
— Ты ведь ничего от меня не скрываешь, верно?
Она качает главой, и на её губах играет улыбка.
— Конечно нет.
Я кладу другую руку ей на лицо, касаясь щеки, наклоняюсь и нежно целую в губы, а затем шепчу: — Ты ведь знаешь, что можешь на меня опереться, да?
Дэнни кивает, её улыбка становится шире.
— Я знаю, ты привыкла быть этой крутой независимой женщиной, но теперь у тебя есть я.
Она отпускает мою руку и обнимает меня, прижавшись щекой к моей груди.
— Я знаю.
Я обнимаю её в ответ, а затем вывожу из комнаты, чтобы заняться едой.
ГЛАВА 13
ДЭННИ
В животе всё скрутило от нервов, пока я сижу в смотровой и жду доктора Фридмана.
Всё будет хорошо.
У меня больше не было головокружений, а лекарства помогли справиться с головной болью, так что я полна оптимизма.
Доктор Фридман входит в кабинет, подтягивает стул и садится прямо напротив меня.
— Привет, Дэнни. Как самочувствие?
— Привет. — Я выдавливаю улыбку. — Неплохо. Голова не кружится, а обезболивающие отлично справляются.
— Рад это слышать. Давайте снимем швы. — Он подкатывается ближе, и я сижу неподвижно, пока он убирает мои волосы и снимает швы. — Вот и всё. Разрез заживает хорошо.
Он немного отъезжает назад, и когда его глаза встречаются с моими, у меня внутри всё обрывается, а сердце начинает колотиться быстрее.
— Неужели нет никого из близких, кого бы вы хотели видеть здесь сегодня? — спрашивает он.
Я качаю головой. — Каковы результаты?
— Хорошо… то, что у вас обнаружено, называется глиобластома. Её трудно лечить, и она растет очень быстро.
Я просто смотрю на него, не понимая, что это значит лично для меня.
— У этой опухоли есть своего рода «щупальца», которые трудно удалить хирургическим путем, потому что она врастает в окружающие ткани мозга. Мы не узнаем, как далеко она распространилась, пока не войдем внутрь.
— Ладно, — шепчу я, всё еще не осознавая масштаб. — Простите, но что всё это значит?
Он прочищает горло и произносит:
— Глиобластома это самый агрессивный рак мозга. Даже при лечении средняя выживаемость составляет от двенадцати до восемнадцати месяцев.
На лбу прорезается складка, слова не укладываются в голове. Мой голос звучит напряженно, когда я спрашиваю:
— Что вы такое говорите?
— Мы можем прооперировать, а затем с помощью радиации и химиотерапии замедлить рост опухоли, но она всё равно будет возвращаться. Я представил ваш случай совету в Сидарс-Синай, и они дали разрешение на проведение испытаний вакцинной терапии, если вы согласитесь. Есть и другие клинические исследования, но, на мой взгляд, у этого самые высокие шансы на успех. В некоторых случаях нам удавалось продлить жизнь на срок от года до пяти лет. Каждый случай индивидуален.
По всему телу пробегают «иголки», внутренности начинают дрожать, пока я смотрю на врача.
— Я понимаю, вы хотите знать, сколько времени у вас осталось, но такие вещи трудно предсказать. Один из плюсов в том, что это не будет болезненной смертью.
Смерть.
Мой разум вцепляется в это слово.
— Я умру? — Мой голос хрипнет, дыхание учащается.
— С помощью лечения мы можем дать вам дополнительное время, — говорит он, и его тон смягчается от сочувствия.
Я качаю головой.
— Но вы говорите мне, что я умру. В лучшем случае у меня есть пять лет? — Я ахаю.
