пробивающиеся сквозь мансардные окна, разбудили Аню раньше будильника. Она потянулась, инстинктивно ища тепло мужского тела, но простыни рядом были холодными и гладкими — Александр встал давно.
Спускаясь по лестнице босиком, в одной его футболке, девушка замерла на последней ступени. Алекс сидел на барном стуле у кухонного острова — безупречный, собранный, в свежей рубашке с застегнутыми на запястьях манжетами. Перед ним на столе стояли две чашки черного кофе и миски с овсянкой, украшенной ягодами. На диване у камина аккуратно лежало новое платье винного цвета и комплект кружевного белья.
— Завтракай, одевайся и приводи себя в порядок, — сказал он, не отрываясь от экрана планшета. Голос был ровным, деловым. — Такси приедет через час.
Аня медленно подошла к столу, чувствуя, как между ними снова вырастает невидимая стена. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от этой внезапной отстраненности, которая била больнее всего физического насилия.
«Плата за ночную откровенность и близость», — мелькнуло в голове. — И что теперь: делать вид, что ничего не было?'
Она осторожно опустилась на стул, сжимая в ладонях теплую чашку. Шувалов даже не повернул головы в ее сторону. Как будто вчера не было жарких прикосновений, отчаяния и странной исповеди тел на грани между огнем и льдом.
Аня горько улыбнулась — они возвращались к ролям сотрудницы и босса, с небольшой поправкой на секс. Орлова украдкой провела пальцами по шее, где еще чувствовались следы его пальцев. Синяков не осталось — только память.
— Платье винное для уже не невинной, — позволила себе легкий каламбур, проверяя, отреагирует ли Александр.
Веки мужчины дрогнули — единственный признак, что он услышал.
— Спасибо за завтрак, — тихо сказала она.
Алекс лишь кивнул, по-деловому, формально, как начальник подчиненной. «Ладно. Сыграем в эту игру», — Аня сделала глоток кофе. Горький, терпкий, как и само утро после ночи то ли схватки, то ли любви. Показательным равнодушием Шувалов наказывал за вчерашнюю слабость, за все откровения и стоны, отгораживаясь от произошедшего привычной деловой маской холодного циника.
Когда Аня, поковырявшись в овсянке и допив кофе, встала, чтобы переодеться, Алекс, наконец, поднял глаза.
— Завтра в девять утра планерка. Не опаздывайте, Анна Владимировна.
Голос был ледяным, взгляд — отстраненным. Босс — не любовник.
Аня прикусила губу — изнутри, чтобы он не заметил, и кивнула.
— Поняла, Александр Александрович, — попыталась вернуть его же тон.
Платье на диване было того же размера и фирмы, что разорванный вчера синий шелк. Вероятно, Шувалов посмотрел бирку и заказал новое. Как оно успело приехать за несколько часов в ночь с субботы на воскресенье оставалось загадкой. Впрочем, что для одних невозможно, то других — вопрос цены. Ткань была мягкой, дорогой, как и белье. Как будто Алекс пытался компенсировать вчерашнюю грубость.
Когда такси приехало, Александр не пошел проводить. Уже идя по коридору, где с одной стороны за стеклом играло солнечными бликами спокойное море, а с другой переливался вкраплениями кварца черный камень, Аня услышала громкий звон — словно кто-то кинул в стену стеклянный стакан или чашку.
В салоне автомобиля девушка, наконец, разжала кулаки. На ладони остались следы от ногтей — маленькие полумесяцы. Она знала, что он не отпустит, но и не даст приблизиться. Это было начало пути из боли, разбитого стекла и неправильного чувства, от которого одновременно хотелось смеяться и рыдать взахлеб.
16. Сданное в архив
Анну Орлову можно было назвать наивной идеалисткой, упрямой бунтаркой или романтичной художницей. И в той или иной мере попасть в точку. Но кем она точно не являлась, так это дурой. Отличница не по оценкам, а по отношению к жизни, девушка прекрасно понимала, что от Шувалова надо держаться подальше. Двойственность его натуры, глубокая травмированность души и подмена всех чувств болью нуждались не в доброте влюбленности, а в долгой терапии под контролем специалиста. Там в кабинете Аня была на волосок от если не смерти, то получения серьезной травмы, как телесной, так и психической. Весь внешний выверенный контроль Алекса был призван не только оградить его от мира чувств, но и сдержать того монстра, что она разбудила необдуманными словами и желанием докопаться до истины.
Единственно правильным и разумным было уволиться, сменить квартиру и номер телефона и постараться забыть Шувалова как страшный сон. Вот только в этом сне было куда больше притягательного, чем пугающего.
Иррациональная тяга к Александру Анну бесила невыносимо. Накладывая корм трущемуся у ног, истосковавшемуся по ласке Мастику, Орлова рассуждала вслух, анализируя все произошедшее.
— Я ведь не мазохистка, да, кот? Мне никогда не хотелось причинить боль себе или другим. Тогда почему мне почти нравится его грубость? Нет, не так, как он взял в первый раз — тут можно было и понежнее, но в последний со льдом… — девушка облизнулась, прикрывая глаза, вспоминая секс на кухонном столе. Яркие эмоции на грани ощущений, и удовольствие, эхо которого не отпускало даже спустя почти сутки.
Аня опустилась на пол, поджав босые ноги, и протянула руку к Мастику. Кот лениво уткнулся мокрым носом в ее ладонь.
— Он сломан, понимаешь? — прошептала она, почесывая рыжего за ухом. — Не просто грубый или жестокий. Он…
Губы дрогнули. Она видела настоящего Алекса — там, в кабинете, когда он сорвался. Видела ужас в его глазах, когда понял, что чуть не задушил ее. Видела, как он ненавидел себя за это, и помнила, как не смог попросить прощения, хотя вина его была несоразмерно больше ее любопытства.
Мастик замурлыкал, требуя внимания и будто говоря: «Ну и что?»
— То, что я не могу просто уйти, — продолжила девушка размышлять вслух. — Не могу оставить его одного в темноте. Потому что это значит предать. Бросить. Как родители, как Лидия, как та девочка — Янка.
Ане казалось, что ночью она нащупала ответ, разглядела за всей грубостью и яростью настоящего Алекса, и что у нее хватит сил помочь ему победить мрак. Но… Девушка прекрасно помнила болезненный развод родителей и годы подавляющего личность унижения, через которые пришлось пройти ее матери, прежде чем осознать и принять простую истину: люди не меняются просто так. Взрослый человек должен сам захотеть вырасти, это только в сказках все решает один поцелуй. Как бы она ни хотела, сколько бы раз ни отвечала нежностью на боль, ни проглатывала слезы, чтобы выдержать бросаемый ей и всему миру вызов, Алекс может навсегда остаться таким. Не потому, что она плохо старается, а потому что в жизни мрак чаще побеждает свет, а самовлюбленным эгоистам
