Гриши, которые он запускает мне под куртку, соприкасаются с кожей, оставляют ожоги, по телу бегут мурашки.
Он стягивает мою куртку до локтей, опускается с поцелуями на шею, проходится губами не осторожничая, на грани боли. Будто специально пытается меня заклеймить и оставить след.
Целоваться в машине странно. Тесно, жарко. И очень остро. Голова кругом.
Это совершенное безумие. Это не мы, а, наверное, какие-то новые люди, которые впервые в жизни получают то, что действительно хотят.
Гриша, не размыкая наших губ, шуршит курткой, стягивает ее с себя, а потом опускает руки и подхватывает меня за талию, чтобы перетянуть к себе.
Пока мы проделываем это, я несколько раз прикладываюсь разными частями тела. Головой о мягкий потолок тачки, задницей о руль, коленом о дверь.
Разбирает смех, и я опускаюсь лбом на плечо Гриши. Тот тоже посмеивается, его плечи дрожат. Атмосфера меняется, страсть развеивается, оставляя после себя лишь легкость и тоску.
Поднимаю лицо и смотрю на Гришу. Он отводит волосы с моего лица и проводит рукой по шее к ключицам. Тянется и повторяет то же самое губами.
Нежно ведет пальцами по подбородку, опускаясь ниже.
Он делает это не для того, чтобы снова распалить меня, возбудить, — ему не хватает этой близости. Контакта, кожа к коже.
Мимо нас проносится машина и сигналит. Мы оба дергаемся. Гриша сам тянется к футболке, которую мы успели стянуть с меня, и надевает обратно.
Помогает мне занять свое место.
В молчании мы выезжаем в коттеджный поселок. Гриша не гонит, едет неспешно. Когда мы паркуемся у дома Никоновых, я осматриваюсь и обращаю внимание на то, что машины Добрынина нет на месте. Значит, уехал.
Эта мысль приносит удовлетворение.
С Митей у нас все слишком обострилось, накалилось до предела. Наверное, нужно всерьез задуматься о том, чтобы сменить место работы. Я затрудняюсь представить, как оставаться дальше вместе с Добрыниным.
Это будет сложное решение, ведь я нигде, кроме его отряда, не работала. Умею-то многое. И немного бухгалтерию вести, и разбирать договоры, и организационной работой заниматься, и быть личным помощником. И швец, и жнец, как говорится.
Вот только пригодится ли где-то это все?
В доме еще горит тусклый свет, и мы с Гришей проходим внутрь. В гостиной сидят Уля и Макс. Увидев нас, они тут же спешат навстречу.
— Ну как? Что сказали врачи? — тут же нападает с расспросами подруга.
— Сказали, жить буду, — примитивно шучу, но Уля смотрит укоризненно.
— Надо будет показаться врачу, Насть, — Гриша качает головой. — Раз уж отказалась от госпитализации.
— Отказалась?
И начинается шум и гам. Я закатываю глаза. Как будто я маленькая девочка, ей-богу.
Хотя надо быть честной — эта тревога приятна. Ощущение, что ты небезразличен другим, ценно.
Болтаем недолго, а потом расходимся каждый в свою комнату. Дом у Никоновых большой, у хозяев своя комната, Сене надули огромный матрас, и он остался с Лешкой и Глебом, Гриша и я в отдельных комнатах.
Принимаю душ, переодеваюсь в ночную рубашку и ложусь. Спать не хочется, я ворочаюсь с боку на бок. Около двух ночи не выдерживаю и решаю спуститься, прогуляться и выпить воды.
Свет везде выключен, но уличного освещения достаточно, чтобы передвигаться по дому. Дохожу до кухни, кутаясь в теплый пушистый халат, набираю стакан воды, пью.
Не сразу замечаю, что пахнет дымом. Сначала пугаюсь, думая, что это пожар, но потом понимаю — это сигаретный дым.
Босыми ногами ступаю бесшумно. Возле двери на террасу замираю. В плетеном кресле на крыльце сидит Гриша, курит.
Тихо отодвигаю дверь и пробираюсь к нему. Яшин замечает меня сразу, дергается. Я подхожу ближе, не раздумывая, боком сажусь Грише на колени.
Он будто ждал меня — распахивает свою куртку, укрывает ею. С соседнего кресла берет плед и укутывает мои ноги.
Я протягиваю руку, отбираю у Гриши сигарету. Затягиваюсь и тут же кашляю — слишком тяжелые, а я курила в своей жизни лишь пару раз.
Гриша устало усмехается, а потом вытаскивает из моих пальцев сигарету и тушит ее, притягивает меня к себе сильнее.
Тесно, тепло. Трусь носом о его подбородок, его пальцы пробираются под плед и рука ложится на коленку, ползет выше.
Гладим друг друга, молчим. В тишине, в темноте, в чужом доме все чувства обостряются, каждое касание прошивает электрическим разрядом.
Сердце разгоняется, в висках стучит, уже не хватает просто касаний, тело требует большего. Гриша поднимается сам и поднимает меня на руки, заносит в дом и идет прямиком в гостевую спальню.
Глава 33
Настя
Как будто не было всех этих разговоров про развод и взаимных претензий. Словно прошедшие дни — просто страшный сон, а на самом деле мы вместе и все прекрасно.
Поцелуи, губы, руки, которые стягивают мою ночную рубашку слишком спешно, грубо проходясь тканью по коже.
Горячее, обжигающее дыхание и нежные слова:
— Как же я скучал по тебе.
И я. И я! Хочется выкрикнуть это, но рот снова закрывают губы. Поцелуй очень чувственный, торопливый, будто предрассветная дымка в любой момент может развеяться.
Сдавленные, приглушенные стоны, хриплое дыхание, быстрое сердцебиение.
Мне хочется стонать в голос, но Гриша закрывает широкой ладонью мой рот и наваливается сверху:
— Ш-ш-ш, не шуми, — и усмехается по-пацански дерзко.
Секс поспешный, изголодавшись друг по другу, мы оба получаем быструю разрядку.
Я гоню поганой метлой мысли об Авроре. Было ли у них что-то?
Хочется верить, что если и было, то Гриша бы не стал сейчас заниматься со мной сексом.
Удовлетворение не приходит, потому что нам обоим страшно мало. Хочется еще и еще, и так до бесконечности.
Снова руки, искусанные губы.
В сон я проваливаюсь. Именно проваливаюсь, потому что как по-другому это назвать, я не знаю.
Отчетливо помню, что Гриша тянул меня в душ, а я отмахивалась и просила его ненасытного оставить меня в покое. И он таки сдался и просто завалился рядом, подмял под себя.
Утро пришло непозволительно рано.
Для человека, который не спал всю ночь, девять утра это кошмар!
Но несмотря на головную боль от недосыпа, тело чувствует себя совсем по-другому. Ночью мы скатились до животного, никто не заботился друг о друге, о том, чтобы доставить удовольствие. Каждый брал, испивал все до последней капли, и именно это и привело к тому, что оба получили наслаждение, какого не испытывали никогда.
Хорошо, что ночью мы проделывали это все в моей спальне, — она последняя по коридору, и нас никто не должен
