сказать миру своим нарядом.
Барни оглядывает его с ног до головы.
— И сегодня ты решил заявить на весь мир, что снимаешься в ремейке «Шоу ужасов Рокки Хоррора»?
Кенджи хлопает его по руке.
— Ты чудовище! На мне костюм от Александра Маккуина! Ты бы не отличил модный наряд от кирпича, если бы он ударил тебя по голове!
— Повезло мне, — шутит Барни и переводит взгляд на меня. — Ангелочек. Рад тебя видеть.
— Барни. Приятно, что тебя видят.
Он щурится, глядя на меня. Я вздыхаю.
— Пожалуйста, не говори этого.
— Чего не говорить?
Кенджи объясняет: — У Грейс какой-то экзистенциальный кризис, и она, судя по всему, обделалась.
Барни выглядит обеспокоенным. Он подходит ближе и трогает меня за руку.
— Ты в порядке?
Я не могу не заметить, как переглянулись Кэт и Кенджи, как они выгнули брови и поджали губы, но мне уже все равно.
— Смотря, что ты имеешь в виду под «в порядке»?
— Дорогая, мы принесем тебе еще выпить. — Кэт хватает мой пустой бокал и уводит Кенджи за руку. Она подмигивает мне, затем смотрит на Барни и шевелит бровями. — Скоро вернусь!
Боже, мои друзья безнадежны.
Когда они уходят, Барни бормочет: — Как дела, Ангелочек?
— Жизнь удалась.
— Хочешь поговорить об этом?
От него пахнет каким-то пряным одеколоном. Аромат легкий, сексуальный и дорогой. Я долго смотрю на Барни, пытаясь решить, стоит ли говорить ему правду, и вдруг с моих губ срывается нечто настолько неожиданное, что мы оба вздрагиваем.
— Ты когда-нибудь был влюблен?
Он склоняет голову набок. На его щеке появляется озорная ямочка.
— Вообще-то, сейчас я близок к этому.
Я закатываю глаза.
— Я серьезно, Барни. Мне нужен совет.
Он молча смотрит на меня, а затем подходит ближе, и мы стоим плечом к плечу, глядя на вечеринку из-за густых зарослей алой бугенвиллеи, свисающих со стены. Он говорит тихо, так что я едва слышу его сквозь музыку, смех и разговоры: — Однажды.
В этом слове я слышу океан боли. Я знаю, что бы там ни случилось, ничего хорошего в этом нет.
— Значит, ты не стал бы рекомендовать поддаваться этому чувству.
Он удивленно смотрит на меня.
— Конечно стал бы.
Я встречаюсь с ним взглядом.
— Но… может, я ошибаюсь, но, мне показалось, все закончилось не очень хорошо.
Барни сглатывает. Затем сжав зубы говорит: — Да. Она умерла.
— О Боже, Барни, — выдыхаю я, опустошенная. — Мне так жаль. Я такая идиотка. Прошу прощения, что заговорила об этом…
— Ты не могла знать. И не извиняйся. Я не жалею об этом. Ни на минуту. До того, как она умерла, я была счастливее, чем когда-либо в своей жизни.
Я ошеломленно смотрю на него, охваченная противоречивыми эмоциями.
— А теперь?
Он смотрит вдаль. Его профиль красив и невероятно печален. Барни тихо произносит: — А теперь у меня остались прекрасные воспоминания. Я все еще думаю, что мне повезло. — Он медленно вдыхает, выдыхает и на мгновение закрывает глаза. — И я стал лучше, потому что любил ее.
Эти слова убивают меня. Я вот-вот умру прямо здесь, на этом идеальном клочке газона, и им придется уносить мой труп на носилках.
Барни смотрит на меня, замечает выражение моего лица и вздыхает.
— Любовь – это не то, что ты выбираешь, Ангелочек. Она сама выбирает тебя. И даже если любовь длится недолго, она того стоит. Даже если она закончится плачевно, она того стоит. Даже если это разобьет тебе сердце и превратит в кровавое месиво, любовь того стоит.
Мой голос дрожит, когда я спрашиваю: — Почему?
Он пожимает плечами и слегка улыбается.
— Потому что это любовь. Любовь – единственное, что действительно имеет значение в этой жизни. Любовь – это все.
Я стону и закрываю лицо руками.
— Эй, — Барни обнимает меня и прижимает к себе. Это не романтический жест, а дружеский, и я благодарна ему за поддержку. Он тихо спрашивает: — В кого ты пытаешься не влюбиться, Ангелочек?
Затем – потому что жизнь решила, что будет весело пнуть меня, когда я лежу на земле, – позади нас раздается напряженный голос Броуди.
— Грейс.
Мы с Барни отстраняемся друг от друга.
Броуди сменил шорты и футболку, в которых был раньше, на черную рубашку на пуговицах и обтягивающие черные джинсы. Рукава рубашки закатаны, а сама она расстегнута до середины груди, обнажая замысловатую татуировку – ангельские крылья и что-то написанное, что я не могу разобрать, потому что свет падает на него сзади.
Броуди смотрит на меня, потом переводит взгляд на Барни, потом снова на меня. Я не могу понять, куда смотрит Барни, потому что слишком потрясена выражением лица Броуди, в котором смешались ужас и отчаяние с примесью горькой ревности.
— Я просто хотел сообщить, — говорит Броуди, — что мы собираемся отыграть сет, ты хочешь посмотреть выступление… — Он снова смотрит на Барни. У него дергается мышца на челюсти. — Или нет?
— Да! — выпаливаю я. — Я хочу!
Они оба смотрят на меня. Никто ничего не говорит. Жар поднимается от шеи к лицу.
Не сводя глаз с Броуди, я добавляю более сдержанно: — То есть я бы с удовольствием. Да. Спасибо, что спросил.
Барни чешет затылок.
— Мне кажется Нико машет мне, — говорит он, затем разворачивается и резко уходит.
Броуди скрещивает руки на груди, проводит рукой по волосам, потирает лицо и стонет.
Ты лев. Ты тигр. Тебе дана эта жизнь, потому что ты достаточно сильна, чтобы прожить ее.
Я собираю всю свою смелость и решаюсь прыгнуть с обрыва, который прямо передо мной.
Тихим голосом я говорю: — Дело не в Барни. И не в Маркусе. И не в ком-то другом. Дело в тебе.
Броуди резко поднимает голову. Он смотрит на меня, приоткрыв рот, напряженный, с горящими от желания прекрасными зелеными глазами.
Я делаю глубокий вдох и говорю: — Ты был прав, когда сказал, что я боюсь. Я прыгала с парашютом, летала на дельтаплане, занималась банджи-джампингом и поднималась на самую высокую вершину гребаной горы Килиманджаро во время ледяного шторма с гидом по имени Рустер, который был пьян как сапожник, но никогда еще я не боялась так сильно, как того, что чувствую к тебе.
Слова уже слетели с моих
