вечерним воздухом и жареными пирожками, которые мама зачем-то решила сделать «на ночь глядя, пока масло хорошее». За эти пирожки, кстати, можно было простить многое.
— Ты счастлива? — спросил Алексей вдруг.
Я улыбнулась.
— Да.
— Совсем?
— Настолько, насколько взрослый человек вообще может быть счастлив, не теряя чувство реальности.
Он кивнул. Потом поставил чашку. И посмотрел на меня так, что у меня сразу всё внутри замерло.
— Тогда выходи за меня.
Вот так.
Без сценического падения на одно колено.
Без скрипок.
Без «ты моя судьба», хотя, если честно, я и так это уже знала.
Просто: выходи за меня.
Как взрослый мужчина, который не делает шоу из главного.
Я смотрела на него и не могла сразу ответить. Потому что в такие моменты тебя накрывает не только счастье. Ещё и память.
О том, как однажды уже верила.
Как строила.
Как думала «навсегда».
Как ошиблась.
И всё же… Вот ведь странность. Иногда любовь после боли не слабее. Она просто тише и умнее.
— Да, — сказала я.
Голос дрогнул. Я засмеялась. Он тоже. В этот момент дед, не отрываясь от газеты, громко произнёс:
— Ну наконец-то. А то я уже думал, вы там до пенсии будете интеллигентно мяться.
Я закрыла лицо руками.
— Дедушка!
— Что «дедушка»? У меня слух, как у снайпера! И вообще, я за вас давно.
Из дома вылетели дети.
— Что случилось? — заорал Матвей.
— Ничего, — сказал дед. — Просто у нас тут ещё одна свадьба наметилась. Держитесь, граждане.
Вера ахнула.
Арсений покраснел.
Мама вышла с полотенцем в руках и совершенно не удивилась.
— Я знала, — сказала она.
— Когда? — спросила я.
— С того дня, как он первый раз правильно посмотрел на твоих детей, а не только на тебя.
Господи. Ну как тут не любить свою семью. Даже в концентрированном виде.
Глава 40
Беременность началась с запаха кофе. Точнее, с его отсутствия. Это должно было насторожить меня сразу, потому что женщина, способная в мирное время отказаться от утреннего кофе, либо смертельно больна, либо беременна, либо у неё амнезия. У меня с памятью всё было в порядке.
Я стояла утром на кухне «Абрикоса», смотрела на кофемашину как на предателя и чувствовала только одно — отвращение. Причём такое внезапное и яркое, будто кофе лично меня оскорбил.
— Ты чего? — спросила Лена, взбивая крем.
— Не хочу.
Она замерла. Медленно повернулась ко мне. Потом посмотрела вниз на мой живот, вверх на лицо, снова на живот и с интонацией женщины, всю жизнь мечтавшей первой узнавать подобные вещи, прошептала:
— О. Боже.
— Даже не начинай.
— Алина…
— Лена.
— Ты беременна.
— Я просто не хочу кофе.
— Именно так это и начинается.
Господи. Я закатила глаза и ушла в кабинет, прихватив с собой воду и своё внезапно колотящееся сердце. Да, мы с Алексеем не были безумно осторожны. Да, мы оба взрослые люди, знающие, как именно появляются дети. Да, после его предложения всё и так двигалось к общей жизни быстрее, чем планировалось в самый рациональный период. Но всё равно мысль о беременности ударила по голове, как сковорода по самолюбию.
Я купила тест. Потом ещё один. Потом третий, потому что второй показался мне чрезмерно довольным собой. Все три были положительные.
Я сидела в туалете «Абрикоса», смотрела на полоски и ощущала себя одновременно:
— ошарашенной,
— счастливой,
— напуганной,
— почти юной идиоткой,
— и женщиной, которой судьба внезапно решила выдать не сдачу, а бонусный уровень.
Когда я вечером приехала к Алексею, он сразу понял: что-то не так.
— Что случилось?
Я молча протянула ему тест. Он посмотрел. Потом на меня. Потом снова на тест.
— Это…
— Да.
— Ты…
— Похоже.
Он сел.
Потом встал.
Потом снова сел.
Господи, какое прекрасное мужское выражение лица — когда мозг взрослого, собранного человека внезапно встречается с новостью, от которой у него одновременно останавливается сердце и включается вся система жизнеобеспечения.
Он сидел на краю дивана, держал тест так осторожно, будто это был не кусок пластика, а уже младенец с юридическим статусом.
— Ты уверена? — спросил он наконец.
— У меня три штуки. Все положительные. Если это ошибка, то очень организованная.
Он закрыл глаза на секунду. Потом рассмеялся. Не нервно. Не истерически. Просто от какого-то слишком большого, слишком живого чувства, которое уже не помещалось в серьёзность. А потом встал, подошёл ко мне и взял меня за лицо ладонями.
— Я сейчас очень стараюсь не сказать какую-нибудь глупость уровня «это лучший день в моей жизни», потому что у тебя, возможно, смешанные чувства и тебе не нужен рядом восторженный лабрадор в пальто.
Я уткнулась лбом ему в грудь и всё-таки засмеялась.
— Спасибо. Это очень бережная попытка быть счастливым.
— Я счастлив, — тихо сказал он. — Очень. Но если ты сейчас боишься, я буду сначала с тобой бояться, а потом уже радоваться.
И вот от этого у меня снова защипало глаза.
Господи. Неужели так можно? Чтобы мужчина не забивал твоё состояние собой, своим шоком, своей радостью, своим сценарием. Чтобы он сначала смотрел — на тебя. Слушал — тебя. Держал — тебя.
— Я боюсь, — призналась я честно. — Но радуюсь тоже. И, если совсем честно, ещё немного хочу лечь на пол и полежать там до выяснения обстоятельств.
— Отличный план, — кивнул Алексей. — Но сначала мы сдадим анализы, запишемся к врачу и купим тебе еды, от которой тебя не мутит.
— Практичный ты мой.
— А ты думала, я только целоваться умею?
— Надеялась, что хотя бы это не пострадает.
— Не пострадает, — заверил он с такой серьёзностью, что я фыркнула в голос.
На УЗИ я шла, как на суд, встречу с судьбой и сеанс разоблачения одновременно. Внутри меня всё ещё бодались две силы. Первая кричала: Ты с ума сошла? Дети уже взрослые! Бизнес только пошёл в рост! Ты только вылезла из развода! Вторая, гораздо тише, но упрямее, отвечала: Да. И всё равно это счастье. Не вовремя. Не по плану. Но счастье.
Врач оказалась спокойной, суховатой женщиной лет пятидесяти с лицом человека, который видел в этой жизни уже всё: и обмороки, и слёзы, и мужчин, падающих со стульев от новостей.
— Ну что, посмотрим, — сказала она, двигая датчик.
Я вцепилась в руку Алексея так, что, кажется, перекрыла ему кровоток. Он и глазом не моргнул. Сидел рядом собранный, внимательный, слегка побледневший — в общем, прекрасный.
Врач смотрела в монитор. Потом посмотрела ещё раз. Потом чуть приподняла бровь. И в эту секунду у меня внутри всё ухнуло.
— Что? — спросила я.
— Ну… — сказала она. — Поздравляю.
