ничего не знаем. Подождем врача, она нам все объяснит. — Елена Игоревна обняла расплакавшуюся Нину Ивановну за плечи. — Вот увидишь, все будет хорошо. Конечно, это далеко не Минск, но здесь тоже работают специалисты своего дела, будем надеяться.
За дверью послышались шаги, и в кабинет вошел молодой мужчина в коротеньком синем халатике, таких же коротких, изрядно помятых штанах и разноцветной хлопковой «таблетке», натянутой по самые брови.
— Меня ждете? — уточнил он, одновременно бросая взгляд на застывшие стрелки настенных часов, тем самым давая понять, что его время ограничено.
— Мы ждем Карину Владимировну, чтобы справиться о здоровье Веры Смирновой, — уточнила Елена Игоревна.
— Карина Владимировна уже ушла домой, — пояснил мужчина. — Я заведующий реанимационным отделением Астафьев Евгений Павлович. Могу ответить на ваши вопросы.
— Почему моя дочь в реанимации? — голос Нины Ивановны взволнованно дрожал.
— У пациентки во время родов произошел спонтанный разрыв матки. В экстренном порядке было принято решение провести экстирпацию матки.
— Что это значит? Она будет жить? — упавшим голосом спросила Нина Ивановна.
— На данный момент состояние средней тяжести, проводится необходимая инфузионно-трансфузионная терапия и другие мероприятия. — Он посмотрел на часы и продолжил: — Ну вот уже три часа прошло с момента операции, пациентка переведена на спонтанное дыхание, наблюдается положительная динамика.
— Так, я не поняла, — вмешалась Елена Игоревна. — Ей что, кесарево сделали? Что за разрыв матки?
— Ребенок родился через естественные родовые пути с легкой асфиксией. Вследствие несоразмерности таза матери и предлежащей части плода произошел разрыв. Если бы пациентка находилась у нас под контролем, можно было бы провести своевременное кесарево, но она поступила к нам уже в родах и без надлежащих документов. Мы пошли на радикальные меры и удалили матку, чтобы спасти ей жизнь. — Он стиснул ладонью лоб, будто у него разболелась голова. Медицинская шапочка поползла вверх, обнажая русые волосы доктора. — Вы должны это понимать, иного выхода не было.
— Это вы недосмотрели! Вы! А теперь пытаетесь выкрутиться! — вспыхнула гневом Нина Ивановна. — Пустите меня к ней! Я хочу убедиться, что она жива! Пустите!
— Сейчас нельзя к ней, Нина! Я умоляю, успокойся! Возьми себя в руки, нам нужно сейчас успокоиться, а иначе мы ей только навредим. — Елена Игоревна снова обняла ее за плечи. — В таком состоянии тебе нельзя туда.
— Я прошу вас! Умоляю, пропустите меня к дочери! — плакала женщина.
— Давайте пройдем в соседний кабинет, я сделаю вам успокоительный укол. — Откуда-то прибежала молоденькая медсестра с подмогой.
— Не надо мне ваших успокоительных! — нервничала женщина.
— Доктор, можно вопрос? — буквально на пороге Елена Игоревна окликнула убегающего реаниматолога, который, пользуясь суматохой, хотел удалиться. — Я так поняла, что Вера не сможет больше иметь детей?
— Да, вы правильно поняли. Что-то еще? Меня ждут пациенты.
— Да. — Она подошла очень близко к доктору и заглянула ему в глаза. От его сурового взгляда стало немного не по себе. — Можно Смирновой не говорить о потере органа? Я очень вас прошу. Это просто убьет ее. Они только поженились с моим сыном, хотели иметь большую семью.
— Как вы себе это представляете? К тому же мне сказали, что она сама акушерка. Не скажут здесь — скажут в женской консультации. Она все равно об этом узнает, понимаете? — Астафьев с неодобрением посмотрел на женщину.
— Ну тогда хотя бы пройдет немного времени, она уже оправится и не так это воспримет. А сейчас для нее это станет ударом!
— Поверьте, для такой новости разницы нет, когда ты ее услышишь. Здесь хотя бы под наблюдением медперсонала. А детей и усыновить можно.
— Усыновить можно?! Детей?! — возмущалась вслед убегающему доктору Елена Игоревна. — И что бы мне ни говорили — нет у врачей никакой эмпатии!
Вера открыла глаза и осмотрелась. Судя по окружающей обстановке, находилась она в реанимации. Рядом свободная кровать, чуть поодаль мужчина с трубкой в гортани. Тихо шумят аппарат и датчики. За окном темно, в стеклах отражается свет ламп. Запах застиранного больничного белья неприятно щекочет нос. Странно, что простыни и наволочки пахнут во всех стационарах одинаково — нет в них той приятной свежести порошка, которую с удовольствием вдыхаешь дома.
Почему-то нестерпимо болело горло и трудно дышалось, будто кто-то положил невидимый груз на шею и грудь. Внизу живота ныла приглушенная боль.
Вера хотела пошевелиться, но тело будто накачали водой, и от тяжести оно приросло к кровати. В руках ощущалась слабость. Девушка с усилием подняла руку и посмотрела на нее. Рука расплылась в нечеткое пятно. Вера заглянула под одеяло. Сквозь черную пелену бегающих перед глазами мурашек разглядела белую повязку на животе. «Почему я ничего не помню? Где мой ребенок? Меня что, прокесарили?» Вера напряглась, намереваясь спросить, но вместо этого с губ слетело только жалкое «где», и то оно было таким тихим и вымученным, что получилось лишь короткое шипение. Снова собралась с силами. На этот раз хриплый неестественный звук вырвался из легких и бульканьем разнесся по реанимации.
С поста прибежала медсестра, обеспокоенно посмотрела на Веру, спрятала ее холодную руку под одеяло и улыбнулась.
— Смирнова, вы слышите меня?
Вера закрыла глаза в знак согласия.
— Не волнуйтесь, такое першение может сохраняться первые часы, потом все пройдет. — Она поправила мешавшие на лице волосы, провела теплой ладонью по щеке. — У вас родилась девочка, три девятьсот, пятьдесят сантиметров. Сейчас она находится в кислородной палатке. Как только вы придете в себя, вас переведут в послеродовое отделение.
По щеке Веры побежала слеза. Девочка! У них с Пашей родилась девочка! Какое счастье! Как же хочется поскорее ее увидеть! Теперь можно терпеть любую боль!
— Почему у меня повязка на животе? — шепотом спросила Вера. — Я же вроде сама родила?
— Придет врач и все расскажет, а теперь отдыхайте, отсыпайтесь, пока есть возможность.
— Почему вы не хотите сказать мне? — разволновалась Вера. — Я точно помню, что ребенок родился, у меня были стремительные роды. А потом сильная, невыносимая боль, и я потеряла сознание. Я ничего не помню. Я даже не слышала крика моей девочки. Слава Богу, она жива!
— Не нервничайте, вам лучше сейчас поспать. К тому же ночь, зачем вас волновать? У нас тут надолго не задержитесь, скоро вас переведут в палату, и будете со своей малышкой, а там и домой. Так что не думайте пока ни о чем. Всему свое время.
Телефон Веры был недоступен. Павел раз за разом набирал номер, но равнодушный голос доброжелательно советовал перезвонить позже. Неприятное предчувствие не покидало его. Телефон родителей также молчал. В доме было пусто. Павел прошелся по комнатам и обнаружил,
