сорвать с меня бельё, а я всё, кроме того, чтобы сорвать с него. Мы извиваемся, потеем и стонем вместе, пока я почти не кончаю лишь от ритма его бёдер, но останавливаюсь. Я хочу, чтобы он был во мне — в первый раз. Хочу получить от него всё, что он может дать, сразу, целиком.
Это пытка.
По настоянию Майкла я ставлю бронь на билет в Афины — с возможностью выкупить его в любой момент до вылета. Денег, заработанных в ипотечной компании, мне вполне хватает, но я не нажимаю ни «Купить», ни «Отменить». Потому что как решить, какую половину собственного сердца вырвать?
В наше последнее утро вместе, а может, первое из многих, я просыпаюсь и вижу поднос с завтраком на белых простынях.
Майкл стоит рядом с кроватью в одних боксерах, держа в руке красную розу. В рассеянном утреннем тумане он выглядит как ангел, случайно упавший на землю.
Я приподнимаюсь, и сердце натужно бьётся о рёбра. Возможно, имя ему и правда подходит. По крайней мере, он ворвался в мою жизнь как чудо, и сегодня наконец, наконец-то станет моим — так, как я этого хочу.
Вот только чем дольше я смотрю, тем неправильнее кажется его улыбка. Обычную лёгкость заостряет край отчаяния, словно он ждёт сногсшибательного секса, а потом будет смотреть, как я улетаю.
Что, разумеется, так и есть.
— Я приготовил твоё любимое, — говорит он. — Яйца Бенедикт с беконом.
— Вау, — сипло выдыхаю я. Мой взгляд скользит к его идеально упакованному... Этот момент вынашивался целый месяц. — Такое ощущение, будто ты изо всех сил пытаешься затащить меня в постель. Или что-то в этом роде.
Он бросает на меня понимающий взгляд и кладёт розу на поднос.
— Знаешь, у меня ушло три попытки, чтобы правильно сделать голландез. Я и понятия не имел, что яйца и масло могут быть такими капризными, когда их смешиваешь. Будто у них какая-то личная вражда.
Он старается говорить легко, но меня не обманешь.
— Майкл…
— Всё нормально, — быстро говорит он. — Я в порядке. Завтра не существует, помнишь? Есть только сегодня.
Я киваю. Эти волшебные слова сейчас почему-то звучат грустно.
Он прочищает горло. — Так… во сколько у тебя рейс?
Я отвожу взгляд. Я не говорю ему, что билет на самом деле не куплен — у меня лишь возможность.
— В восемь вечера.
— Ладно. — Он медленно выдыхает. — Времени полно. Поешь, а потом я отвезу тебя в одно место.
Разочарование накрывает меня волной.
— Отвезёшь куда-то? Но… разве ты не хочешь сначала заняться чем-нибудь другим?
— Ты что, ожидала, что я наброшусь на тебя, как только ты проснёшься?
— Я бы не сказала, чтоожидала. — Я облизываю губы. — Скорее отчаянно, бесстыдно умоляла об этом у себя в голове.
— Правда, — говорит он, и это не вопрос.
— Правда.
Он стоит так долго, что воздух словно трещит и искрит. Выпуклость под его боксерами становится заметно… выпуклее, но вместо того, чтобы повалить меня, как я мечтаю, он лишь поправляет себя и отступает на шаг.
— Не испорть всё. У меня есть потрясающий план. Потому что, если я и усвоил что-то из романтических комедий, а мне кажется, там вообще всего один урок, так это его.
Я впиваюсь взглядом в его впечатляющее «внизу».
— В этой комнате сейчас нет ничего, что не было бы невероятно запоминающимся.
— Знаешь, у меня начинает складываться ощущение, что ты хочешь меня только из-за моего тела.
— Такая вероятность существует, — отвечаю я.
Его язык скользит по нижней губе. Я вижу, как качаются чаши весов в его голове. Я представляю, как поднос с завтраком падает на пол, как он наваливается на меня, врывается, заявляя права, как каждый отточенный мускул напрягается, пока он погружается в меня целиком.
Даже в разгорячённом воображении это почти слишком. Мне приходится сжать бёдра, чтобы утихомирить пульсирующую боль между ними.
Майкл встряхивается, разрывая момент.
— У меня естьплан, маленькая ты проказница. И начинается он с завтрака. Не испорть его.
Я дую губы, но вынуждена признать, что яйца выглядят невероятно. Голландез заливает половину тарелки, пробуждая совсем другой голод.
— Ладно. Сначала еда. Потом это тайное место. Где ты собираешься…?
— Сказать тебе кое-что. — Его голос становится ниже. — Обо мне. Мне нужно кое-что прояснить, прежде чем мы пойдём дальше.
— Подожди… что? — Я хмурюсь. — Это звучит зловеще.
Его улыбка кажется разбавленной.
— Надеюсь, что нет.
— Ну ла-а-адно, — тяну я. — Но звучит так, будто ты всё это время скрывал какую-то огромную тайну.
Тайна. Даже само слово странное на вкус.
— Нет, не тайну. Скорее… полное раскрытие информации. Осознанное согласие, так сказать.
Я выбираюсь из кровати, внезапно нуждаясь в его прикосновении больше всего на свете. На полпути меня осеняет мысль, и я замираю.
— Это что, про какую-то неизлечимую венерическую болезнь?
Его губы дёргаются.
— Нет. И это вовсе не так уж потрясающе. Обещаю. Так что просто… наслаждайся завтраком. Мне нужно быстро сбегать по одному делу, а когда я вернусь, отвезу тебя в особенное место. И мы поговорим. А потом, если ты всё ещё захочешь тот прощальный подарок, о котором мы договорились… — Его ухмылка с трудом прорывается наружу, и на миг он снова кажется собой: привычная уверенность выжигает напряжение так же, как солнце Сигроув рассеивает океанскую дымку летними утрами.
Я встаю на цыпочки и целую его. Знакомое ощущение губ убеждает меня, что что бы он ни собирался сказать, это ничего не изменит.
— А потом? Что потом?
Его голос, выдержанный, как старый бурбон, превращается в дым и пепел.
— Потом я трахну тебя так, как тебя никогда не трахали.
Дрожь проходит по всему телу, и когда он улыбается снова, я улыбаюсь в ответ. Ни один из нас не говорит о том, что будет после.
Это подождёт, решаю я. Потому что прямо сейчас я хочу быть здесь. С ним. И нигде больше.
— Возвращайся скорее, — говорю я.
После
В первое утро в домике у меня в голове царит полный хаос.
Я пытаюсь сбежать от него, бродя по гостиной, но она выглядит совсем не так, как я её помню. Безделушки с каминной полки исчезли, вместе с совиными часами с выпученными глазами на стене. Плетёная кушетка и стол из расколотых брёвен теперь стоят под идеальным прямым углом к камину, а стены, обшитые сучковатой сосной, блестят — их, без сомнения, недавно отполировали, готовя домик к продаже.
Этот чужой порядок заставляет меня тосковать по уютному, контролируемому беспорядку моего детства. Он хотя
