потому, что общение с ним может быть для нее опасно. Я должна ее предупредить. А, сказав «а», не могу не сказать и «б».
Просто не могу.
И, глядя в её растерянный и хрупкий взгляд, я хрипло говорю, ощущая, как в горле образовывается колючий комок:
— Дочка, ты помнишь Мартина? Того мальчика, с которым ты играла в торговом центре?
Тася кивает, нахмурив лоб — не понимает, при чем тут он и к чему я клоню.
— Помню, конечно. Он и на дне рождения Дани был. Мелкий еще, но прикольный. Тоже любит паровозы, а еще иногда говорит на иностранном языке.
Свекровь на ее словах заметно напрягается — она догадывается, о каком мальчике идет речь. Я не говорила ей о встрече с ним и Доминикой, чтобы не волновать зря. Решила молчать, пока сама не разберусь в том, зачем они здесь.
— Этот Мартин… Он… — признание дается с трудом, я буквально выдавливаю из себя слова, делая паузу, облизывая губы, глубоко вдыхая и нещадно теребя собственные пальцы.
Сказать «он — твой брат» мешает то, что Воронцов не считает его своим. И, учитывая неверность Доминики, основания на это у него есть. Странно, что он даже не хочет это проверить. Но это не мое дело.
— Когда твой папа ушел от нас, он ушел к Мартину и его маме. Той женщине, что забрала мальчика из игротеки. Твой папа все это время жил с ними.
Тася смотрит на меня, словно не осознавая смысл моих слов.
— Как это? — спрашивает она, чуть замедленно хлопая глазами.
Комок в горле разбухает до невозможных размеров, говорить становится еще тяжелее. Но я должна. Ради дочери.
— Так бывает иногда, малыш, — улыбаюсь ей сквозь слёзы, жалея, что приходится ей это объяснять, а ей — понимать. — Твой папа полюбил другую тётю и захотел жить с ними.
Она на несколько мгновений молчит, переваривая услышанное, а затем спрашивает тихо, почти шепотом:
— То есть папа бросил меня ради чужого мальчика?
Боль и обиду в её голосе просто невозможно вынести. Как и неестественную сухость в глазах.
Я с трудом сдерживаю слезы. Анна Степановна уже рыдает, не скрываясь — её сердце, как и моё, сжимается от боли за нашу девочку. А у нее ни слезинки.
Она стойко переносит удар. Как большая.
— Тасюш… — пытаюсь я подобрать слова утешения, но они застревают в горле.
Ну как можно объяснить или хотя бы смягчить тот факт, что её отец — подонок⁈
— Возможно, он папе не чужой. Может быть, твой папа и его папа тоже.
Тася оглядывается на бабушку, та торопливо вытирает глаза, чтобы внучка не видела, как она плачет. Тая поворачивается обратно.
— Значит, Мартин — мой брат? Он тоже Воронцов?
— Я не знаю, малышка, — шепчу я, скорбно качая головой, в эту минуту ненавидя себя за то, что причиняю дочери такую боль своими словами.
Как раз этого я и боялась, откладывая тот день, когда дочь узнает о брате, и хоть знаю, что это неизбежно, от этого не менее больно.
Одно утешает — ни мне, ни ей не придется пережить этот ужас еще раз.
Ничего больше не сказав, Тася утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю её, прижимаю к себе, но не знаю, как защитить её от этой боли.
Мы сидим так, в тишине, достаточно долго, пока я не понимаю по изменившемуся дыханию дочки, что она уснула.
Осторожно приподняв ее, отношу в ее комнату. Моя девочка уже очень давно не спит днем, но сегодня было столько переживаний, что неудивительно, что она устала.
А, может, это защитная реакция ее неокрепшего организма.
Анна Степановна без лишних слов помогает открыть дверь и откинуть одеяло на кровати. Я опускаю Таюшу в постель и, бережно укрыв, тихо выхожу вслед за свекровью.
Мы не разговариваем, не обсуждаем ситуацию. Ничем не нарушаем тишину, пока не звонит мой телефон.
Я смотрю на дисплей — это Константин.
Смахиваю красную кнопку — не хочу говорить с ним. Но звонок раздается снова. Я повторяю «отбой», но пока пытаюсь выключить телефон, чтобы прекратить звонки, он прозванивается снова.
Решаю ответить, чтобы пресечь попытки связаться со мной — кто его знает, он и домой может явиться.
— Чего вам, Константин Сергеевич? — спрашиваю нелюбезно, даже раздраженно.
— Полина, я понимаю, что после моего рассказа ты мне не доверяешь и не хочешь меня видеть. Но я повторяю — после того, как узнал все, я действовал только в твоих интересах. И сейчас я прошу тебя спуститься. Мы с Антоном ждем тебя, чтобы поехать к нотариусу и освободить тебя от фирмы. Чтобы ты перестала быть мишенью.
— Тая уснула, я не буду ее будить. А без нее не поеду, не могу оставить дочь одну.
— Мои люди следят за домом. Если нужно, я поставлю их прямо у вашей двери, так…
— Нет! — обрываю я его предложение. — Я ее не оставлю.
Избавиться от фирмы — и от мишени на груди, как правильно назвал ее Абатуров, — очень заманчиво, но прямо сейчас я нужна Тасе. Даже если люди Кости надежны и им можно доверить безопасность дочери, они не заменят ей мать. Я хочу быть рядом, когда она проснется.
Константин молчит несколько секунд, словно обдумывая мои слова.
— Хорошо, — говорит решительно. — Тогда я привезу нотариуса к тебе.
Глава 32
Последняя надежда
Закрыв дверь за мужчинами, я протяжно выдыхаю — это было быстро, но все же напряженно и нервно.
Я терпела присутствие обоих предателей и третьего, незнакомого человека, только ради результата — я больше не владею компанией, которая, на первый взгляд, всего лишь торговая, но по излучаемой опасности сравнится разве что с предприятиями, работающими с радиоактивными материалами.
И к счастью, я отныне не имею к ней никакого отношения.
Но в безопасности ли я лишь оттого, что просто поставила подпись на договоре? Нет. До тех пор, пока о совершенной только что сделке не узнают Слуковы. Но как им сообщить?..
Не позвонишь же по номеру в интернете просто со словами «уважаемый господин, будьте любезны отстать от меня и моей дочери, у меня больше нет того, что вам нужно!»
Это выглядело бы так же странно, как и звучит.
И все же, промучившись всю ночь, вздрагивая и тараща глаза в темноту от каждого шороха, из-за чего даже потом включила и оставила гореть ночник, утром я туда звоню. И ожидаемо попадаю на секретаря, которая любезно сообщает, что босс отсутствует,
