Чтобы высказать ему всё, что накопилось в душе, и закрыть эту тему.
Навсегда.
— Ладно. Идём, — выбираю я поговорить и иду к подъезду.
Антон наклоняется за букетом и тортом, я останавливаюсь.
— Не надо. Я не возьму твои цветы. Я еще в прошлый раз сказала тебе, что ничего от тебя не приму.
— И торт? — спрашивает, уже зная ответ.
— И торта не надо. Ничего не надо, Антон. Если хочешь, отдай своей матери. Ей ты должен очень много, а мне уже ничего.
В гостиной он нетерпеливо ждет, когда я усядусь на диван, и с места начинает:
— Я хочу быть со своей семьей.
— У тебя есть мама, будь с ней, — сразу отвечаю я, готовая к тому, что разговор пойдет именно об этом, и я не собираюсь стесняться в выражениях, чтобы донести до Воронцова простую мысль — он никогда не будет с нами.
Никогда.
— Я отдал ради вас свою фирму, я все потерял. Ради тебя и Таси.
— Нет, Воронцов, — я поднимаюсь, резко вспыхивая изнутри, как заспиртованная ватка, когда к ней подносят горящую спичку. — Ради нас ты не сделал абсолютно ничего. Если бы ты не пытался прикрыться нами, то не впутал бы в свои дела и отдавать ничего бы не пришлось. Ты просто искупил свой грех. Это меньшее, что ты должен был сделать для нас с дочерью после своего предательства и грязных игр.
Я выцеживаю ему все это в лицо, на эмоциях даже тыча в него пальцем.
— И даже этого ты не сделал бы, если бы тебя не заставил Абатуров.
— Я отдал фирму сам, до того, как вмешался ваш Абатуров! — возражает запальчиво Антон.
— О чем ты? — нахмуриваюсь я.
— Вы не могли до меня дозвониться, потому что я уже ехал к Слукову, чтобы вызволять Тасю из плена.
— Ты? Но как ты узнал?
— Он сам сказал мне.
— А мне Матей сказал, что не может тебя найти и устал бегать за тобой, — не верю я бывшему.
— Может, и сказал, но шестерок своих не отозвал, и они нашли меня.
Я усмехаюсь — вот как он «ехал сам». Эти «шестерки» наверняка притащили эту трусливую скотину к Слукову отдавать долги, а он теперь выставляет этот факт как свое благородство…
Противно даже слушать. И смотреть на него тоже.
Но придется — я еще не все сказала.
— Послушай, Антон, — начинаю медленно, пытаясь успокоиться, чтобы звучать максимально доходчиво и убедительно. — Мне нужно чтобы ты прямо сейчас, раз и навсегда понял, что дорога в нашу с Тасей семью для тебя закрыта. Мы с тобой никогда не будем вместе, я не приму тебя обратно ни за что.
— Потому что ты уже положила глаз на этого Константина? — ядовито спрашивает бывший.
— Не твое дело, что и на кого я положила, — устало отвечаю. — Если оглянуться на прошлое, то в нашем сближении тебе винить только себя — это ты свел нас полгода назад, и ты же своими действиями сблизил нас сейчас. Наверное, стоит сказать тебе спасибо?
— Перебьюсь. Что насчет Таисии? Она и моя дочь тоже.
— Этот факт я не оспариваю, но хочу тебя предупредить — я обращусь в суд с просьбой запретить тебе общаться с Тасей. Я убеждена, что общение с тобой вредно для моего ребёнка. И, учитывая, что ты напрямую виновен в ее похищении, суд удовлетворит мою просьбу.
— Ты этого не сделаешь, — молвит он твердо, глядя на меня исподлобья.
— Сделаю. И уже завтра. А дело против Слукова будет служить доказательством моих слов.
— Полина, не делай этого. Так ты сделаешь только хуже дочери. Ей нужен отец, — давит он взглядом и мрачной интонацией.
— Не такой как ты, — уверенно парирую. — И она знает это не хуже меня. Она сама не хочет быть твоей дочерью. И это не я ей внушила, Антон. А ты сам. Только ты один.
Я знаю, что безжалостна сейчас, но знаю и, что бы я ни сказала, Воронцову плевать на всех, кроме самого себя, поэтому я без колебаний договариваю:
— Более того, я готова, если понадобится, пойти до конца и полностью лишить тебя родительских прав. Хочу, чтобы ты исчез из нашей жизни. Насовсем.
Глава 39
Прощай
— Невероятно, Полинк. Я, честно, до последнего не думала, что ты пойдешь на это, — вернув мне копию решения суда, с сомнением тянет Татьяна. — Зачем так кардинально? Воронцов же любит Таську.
Я убираю документ в сумку.
Мы снова встречаемся с подругой в кафе возле теннисного центра, пока наши дети стараются на занятиях. Я ценю ее мнение, но не в этом вопросе.
— Если это любовь в его понимании, то пусть лучше не любит, — поджав губы, возражаю я. — Или любит, но подальше от нас. Его любовь для моей дочери травмоопасна. Я не хочу для нее таких переживаний никогда больше. А, когда он рядом, не смогу быть в этом уверена и спокойна.
— Ты — да. Но она?
— И она тоже. Она тоже не хочет. Не может простить ему Мартина.
— Это да… — соглашается, вздыхая, — то, что папа ушел не к другой тете, а другому ребенку, принять трудно. Но совсем отказаться от отца?.. — подруга качает головой.
— Я разговаривала с ней прежде, чем начать все это судопроизводство. Мы едины в этом нашем решении. И с Воронцовым тоже разговаривала. Не раз.
— Ты говорила, что он в какой-то момент перестал идти на контакт.
— Да, когда понял, что я не шучу, психанул и дальше общался только через адвоката, — пожимаю плечами. — Но так даже лучше. Мне не о чем было с ним говорить.
— И что теперь?
— Теперь он больше не имеет никаких прав на Тасю. Не может даже видеться с ней. И я спокойно могу принимать решения касаемо дочери, не оглядываясь на него. Мы сможем уехать, не спрашивая его разрешения на вывоз ребенка за пределы страны.
— А вы куда-то собрались? — опять удивляется Репникова.
— Да, Константин везет нас в Данию, обещал показать Тасе Леголенд. Ты же знаешь, она — фанатка.
— Да кто из детей не фанат? Мои парни тоже бы захотели поменять отца на Константина ради Леголенда, — улыбается Таня.
— Он завалил ее этими легами, — притворно жалуюсь я, на самом деле радуясь за дочь и за то, что они с Костей так хорошо ладят, — они вместе собирают целые замки, часами сидя на полу, и даже парк аттракционов огромный построили в его квартире! Он выделил под их домашний легогород целую комнату. И Тася просится
