и шиплю прямо в лицо:
— Это всё ты! Ты загнал нас в этот кошмар! Это твои махинации с твоей дурацкой фирмой довели нас до похищения, ты подставил Тасю под удар! Ты хоть понимаешь, что мы могли её потерять? Или ты так все и задумал⁈
Антон стоит передо мной, резко помрачнев лицом и потускнев взглядом — секунду назад он имел необоснованно щегольский вид. Даже геройский. Видимо, считая, что заслужил почести за то, что спас ребенка — своего, — которого сам же и подставил. Но после моих слов резко сдувается.
Он не ожидал, что я накинусь на него, и выглядит сейчас потерянным и каким-то опущенным, будто я не словами на него нападаю, а ударила его только что.
— Я не думал, что так получится. Я лишь хотел обезопасить себя. А еще думал, что, если Слуков все же доберется до меня, вы с Таськой не останетесь ни с чем — у вас была бы фирма, — тихо, подавленно произносит Антон, опустив глаза в пол.
Он не смеет даже посмотреть на меня.
Но я не верю ему, его последней фразе — я не сомневаюсь, он придумал ее только что, чтобы оправдаться, чтобы придать себе толику благородства, но он выбрал не тот объект для кривляний, я ни за что не куплюсь на эти речи. Может, Анна Степановна, но точно не я.
— Я не предполагал, что он может зайти так далеко! Я думал, что он просто отступится. Я не хотел подставлять вас, наоборот, я всегда хотел только лучшего для вас!
— Наоборот⁈ Только лучшего? — прищуриваюсь я. — Когда именно ты хотел «только лучшего» — когда бросил нас ради дочки Слуковской или когда перебросил нам взведенную бомбу в виде своей пивнушки? — я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его. — Ты подло подставил нас! Хладнокровно прикрылся мной и дочерью, как щитом, чтобы спасти свою шкуру!
Воронцов еще ниже опускает голову, его руки трясутся — на него просто жалко смотреть и я отворачиваюсь. Мне не жаль его. Страх и боль за дочь перекрывает все.
— Я просто хотел спасти нас всех, — жалко добавляет он.
— Нас⁈ — вновь смотрю на него, как на чужого. — Ты спасал себя, Воронцов, только себя. Ты не умеешь думать о других, хотя очень хорошо притворялся много лет.
Антон безнадёжно опускает голову, словно сдаётся передо мной.
— Ты отдал Слукову свою проклятую фирму?
— Да, я отписал ее ему. Полностью.
Я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, но Константин опережает меня:
— Давай я расскажу.
Рядом с жалким сейчас Антоном он выглядит еще более волевым и уверенным, в его взгляде сталь и твердость, которых так не хватало Антону.
— Выйдя от тебя, мы сразу разделились на две группы. Одна часть моих сотрудников занялась поисками Антона, а другая — отправилась за Доминикой.
— Доминикой? — удивляюсь я, услышав имя любовницы бывшего.
Зачем она здесь?..
— Мы заметили ее, когда присматривали за тобой и Тасей. Она неоднократно появлялась там, где вы, и одному парню это показалось странным. Он на всякий случай проследил за ней, выяснил, где она живёт, но даже не включил это в отчет. Но признался сегодня, когда о ней зашла речь. И, прежде чем ехать к Слукову за Тасей, мы взяли ее вместе с Мартином.
Я слушаю его и чувствую, как глаза мои ширятся, а горло сдавливается спазмом.
Когда он заканчивает, я уточняю сипло:
— Вы похитили Доминику и Мартина⁈
Глава 37
Пусть мама услышит
— Вы похитили дочь и внука Слукова⁈ — повторяю, будто это поможет мне осознать и принять смысл фразы.
— Да, — спокойно, даже буднично отвечает Константин. — Точнее, вежливо попросили ее поехать с нами. Они были нашей гарантией на то, что переговоры с их неадекватным родственником закончатся хорошо. Это был наш…
— Ответ Чемберлену, — вырывается у меня нервный смешок.
— Наш рычаг воздействия, — продолжает невозмутимо Абатуров. — Мы не могли позволить себе рисковать безопасностью твоей дочери и подстраховались.
— Но… зачем? — не понимаю я. — Зачем уподобляться бандитам и действовать их методами?
Костя долго смотрит на меня, потом берет за руку, ведет на кухню и закрывает за собой дверь, отрезая нас от Воронцова. Подведя меня к подоконнику, усаживает на его край и встает передо мной.
Смотрит в глаза и говорит тихо:
— Это была единственная возможность вернуть Таисию живой и вам с Антоном остаться в живых тоже. Поверь мне, Полина, так было нужно.
— Но… почему? Откуда такая уверенность? Что за…
— Я знаю, как работает этот мир, — пресекает он мои возражения. — Есть четкие маркеры поведения террористов. Слуков не скрывал своей личности. Не пытался прикрыться своими людьми, он действовал открыто. А зачем ему свидетели его преступления? Киднеппинг — это все еще преступление, Полина, и порядочному бизнесмену ни к чему такой бэкграунд и такие риски. Как ни запугивай тебя, ты все равно могла пойти в полицию и попытаться достать его.
Он говорит так тихо, но так твердо и уверенно, что я проникаюсь его словами и начинаю верить, что все, действительно, было очень плохо. Безнадежно для нас.
Но тогда…
— А что теперь? — ширю я глаза. — Теперь мы тоже не в безопасности, раз он знает, что ты, что мы…
— Теперь он знает, — с нажимом перебивает меня Абатуров, — что имеет дело с такими же непростыми и обладающими властью людьми, как он сам. Поэтому он сто раз подумает прежде, чем связываться с нами. Да и думать ему в ближайшие годы придется в тюрьме.
— В тюрьме? Его, что…? — в шоке я подскакиваю с подоконника, но Костя усаживает меня обратно.
— Да, его арестовали. У меня еще остались друзья в органах, и я сразу знал, что без их помощи нам не обойтись. Поэтому привлек их, несмотря на рекомендации Слукова. Фэбэсы провели его задержание как операцию по поимке опасного преступника. Теперь кто-то получит новые звездочки за удачно закрытое дело, — едва заметно улыбается он.
— Спасибо, — выдыхаю я. — А ты… ты ничего не получишь…
— Я, надеюсь получить много большее, чем погоны или фирмы, — он смотрит прямо мне в глаза, и в этот момент его маска холодности и отстраненности, кажется, окончательно слетает.
— Что?.. — спрашиваю робко с невесть откуда взявшимся смущением.
Константин мягко кладёт руку на мою щёку, его голос становится тише, но в нём сквозит что-то, чего я раньше не замечала.
Да нет, замечала, но игнорировала. А сейчас?..
— Я надеюсь получить любовь. Нет, — пальцем аккуратно закрывает мне рот, — не надо отвечать прямо сейчас.
