будет видно, как всё срослось.
И вот тут начинается самое странное.
Я… живу у Тохи. Да-да, именно живу.
Если честно, я до сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Антон просто молча забрал меня из больницы, посадил в машину и заявил, что я еду к нему. Всё, без обсуждений.
Я сопротивлялась, правда.
Говорила про общежитие, про то, что справлюсь, что не хочу быть ему обузой. Но Тоха выдал целый список аргументов, от которых невозможно было отбиться.
Во-первых, у него больше места.
Во-вторых, он всегда рядом и сможет помочь.
В-третьих, в общаге мне будет банально неудобно… лестницы, душ, теснота.
И, в-четвёртых… «мало ли кто снова решит тебя обидеть».
Последний аргумент парень сказал тихо, но так жёстко, что я сразу поняла: спорить с ним бесполезно.
Хотя после всей той шумихи, которая поднялась из-за ситуации с нападением, я почти уверена: теперь вряд ли кто-то осмелится. Слишком громко и показательно всё вышло, об этом случае даже упомянули в местных новостях.
Я безумно благодарна Антону за помощь и горжусь им.
Он выполнил своё обещание, не перешёл грань, не сорвался. Все мои обидчики наказаны в рамках закона. Для меня это было принципиально важно. Если бы Анохин не сдержался, у него могли бы быть проблемы. А я… я бы себе этого не простила.
Но один вопрос всё равно не даёт мне покоя. Я сижу на его кровати, моя загипсованная нога вытянута вперёд, аккуратно уложена на подушку. Я чувствую себя беспомощной, и это жутко бесит, ненавижу быть зависимой.
Хотя… Антон правда сильно мне помогает. Спокойно и без раздражения. Так, будто для него это абсолютно естественно.
И я знаю, что это временно, всего три недели, и все вернется на свои места, а может быть, даже заиграет новыми красками.
Я делаю вдох.
— Антон… — начинаю я. — Я знаю, что это ты оплатил операцию.
Он замирает на секунду, потом делает самый невозмутимый вид на свете, переводит взгляд в сторону и начинает разглядывать картины на стене, будто видит их впервые.
— Ха, глупость какая… — отмахивается он небрежно.
— Антон! — я повышаю голос и пытаюсь поймать его взгляд. — Я всё знаю, и тебе никак не отвертеться. Зачем ты это сделал…
Я вздыхаю, ведь прекрасно понимаю, о какой сумме идёт речь, и от этого внутри щемит.
Мне безумно приятно, правда, до слёз. Я и так догадывалась, что это была его инициатива. Доктор, конечно, уверенно говорил про «благотворительную акцию», которая «чудом» мне досталась… Но чудеса, как правило, имеют конкретные имена. И моё личное чудо носит имя Анохина Антона.
— И кто же тебе проболтался? — хмыкает он, наконец понимая, что дальше врать бессмысленно.
— Медсестра, — честно отвечаю я.
Он пожимает плечами, будто ничего такого не случилось.
— И что же она сказала?
— Сказала, что мне повезло, — тихо произношу я. — Что у меня замечательный молодой человек, который сделал такое доброе дело…
— Хм, ну спасибо, — бурчит он, будто речь вообще не о нём.
Я сглатываю.
— Антон… зачем ты это сделал? Это же очень дорого. Очень. А что скажут твои родители? Они же наверняка узнают…
Я запинаюсь, мне вдруг становится страшно. А вдруг они подумают, что я — та самая девушка, которая тянет из их сына деньги?
Антон резко становится серьёзным. Поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
— Думаешь, я бы смог поступить иначе?
Я молчу, потому что ответ очевиден, от этого в груди становится ещё теснее.
— А насчёт родителей не парься, — добавляет он спокойно. — Они в курсе.
— Что? — я чувствую, как мне становится неловко. — Антон, я не хочу, чтобы они думали…
— Они так не думают, — перебивает он. — Вообще ты не должна была об этом узнать, — усмехается. — Потому что я знал: твоя головка начнёт думать о том, о сём, о пятом, о десятом… Знал, что эти глупые ненужные вопросы будут в ней крутиться бесконечно, не давать тебе покоя, мучать…
Он наклоняется и целует меня в макушку.
— Не думай об этом, ладно?
Он вдруг встаёт, смотрит в сторону так, словно наконец нашел то, что так долго искал, подходит к полке и берёт чёрный маркер. Возвращается, садится рядом.
— А если ты правда хочешь знать, почему я так поступил…
И затем начинает писать прямо на гипсе.
Медленно, аккуратно, старательно выводя каждую букву.
«Потому что я тебя люблю.»
И рядом — маленькое, нервное сердечко.
У меня перехватывает дыхание, глаза мгновенно наполняются слезами.
Это слишком… Слишком трогательно, слишком искренне.
Антон закрывает маркер, откладывает его и снова смотрит на меня. Берёт меня за руку.
— Ещё вопросы остались? — тихо спрашивает он. — Разве тот, кто любит, не пойдёт ради любимого человека на всё? Разве не вытащит из беды? Разве не сделает всё, чтобы он был счастливым?
Я качаю головой, ведь он абсолютно прав.
И, не сдерживаясь, поддаюсь вперёд и крепко обхватываю ладонями его лицо.
— Я тоже тебя люблю… — произношу я, едва сдерживая слёзы. — Ты… самый лучший, Антон…
Слова выходят хрипло, срываются, но в них нет ни капли сомнений. Я говорю их не из-за эмоций момента, не потому что он сделал для меня что-то большое и дорогое. Я говорю их потому, что чувствую, глубоко, до дрожи.
Антон замирает, вижу, как он на секунду перестаёт дышать, будто не ожидал услышать это вслух. Его взгляд темнеет, становится каким-то слишком внимательным, чистым и как никогда ясным.
Он аккуратно убирает мои ладони со своего лица и накрывает их своими. Тёплыми, большими, такими надёжными.
— Эй… — тихо шепчет он. — Только не плачь, ладно?
Но, конечно, поздно.
Слёзы всё равно катятся по щекам. Я злюсь на себя за эту слабость, но ничего не могу с этим поделать. Во мне сейчас слишком много всего: благодарности, любви, облегчения, надежды.
Антон наклоняется и осторожно прижимает меня к себе. Очень бережно, словно я хрупкая и могу рассыпаться от одного лишнего движения. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и чувствую, как ровно и спокойно бьётся его сердце.
И мне вдруг становится… безопасно.
Так, как не было, наверное, никогда.
— Знаешь, — шепчу я, не поднимая головы, — Я всё ещё не верю, что это происходит со мной. Что я могу… выздороветь. Что перестану хромать.
Он проводит ладонью по моим волосам, медленно, успокаивающе.
— Ты обязательно будешь ходить ровно, — уверенно отвечает он. — И даже если вдруг нет… — он делает паузу, будто подбирая слова. — Это ничего не изменит... Для меня ты всё равно будешь самой красивой, самой любимой и
