именно рассказал Артур, и я не стала переспрашивать. Мне вдруг отчаянно захотелось домой — в свою квартиру, где пахнет старым кофе и пыльными книгами, где ни один угол не таит угрозы, где можно закрыть дверь и просто сидеть, глядя, как по занавескам ползут вечерние тени.
Когда Света увела детей в подъезд, я опустилась на скамейку возле песочницы. Тело налилось свинцовой усталостью — той, что приходит, когда опасность отступает и расслабляются мышцы, сжатые до предела.
Я смотрела, как старушки у соседнего подъезда шепчутся и оглядываются на меня, и понимала: этот двор никогда не будет прежним. Здесь, среди этих же стен и деревьев. Эти же лавочки, этот же асфальт, проросший травой, — свидетели чужой лжи, замаскированной под заботу.
Артур вышел из машины следом, остановился в нескольких шагах. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.
В голове всё ещё звучал тот разговор, подслушанный случайно — или не случайно? «Я поспорил с другом, что трахну леди-Лед, и как ты думаешь, она сама раздвинула ноги, отнесись к этому как к игре, Анжелика».
Теперь Артур находился рядом, и молчание между нами стало плотным, как бетонная стена. Он не извинялся. Не объяснял.
— Ты не поняла того разговора. Всё было не так, — вдруг сказал, понизив голос.
Я подняла на него глаза — и впервые за долгое время увидела не мужчину, который вытащил нас из того ада, а чужого человека, чьё лицо было лишь маской.
— Поехали, — ответила я, поворачиваясь к машине. — Отвези меня домой. Больше нам не о чем говорить.
Он не стал спорить, молча открыл дверь, и я села на заднее сиденье, подальше от него, ближе к окну, за которым проплывали уже совсем другие улицы — мои, родные, где ни одна тень не таила затаённой угрозы.
Спустя несколько минут, машина остановилась уже около моего дома, Артур галантно открыл мне дверь, и я вышла из машины. Поблагодарив за спасение, я поплелась на ватных ногах к подъезду.
— Постой, Зоя, я понимаю, что ты сейчас не намерена разговаривать, — начал Артур, — но позволь мне остаться с тобой сегодня, я могу и на коврике около входной двери лечь.
«Анатольевна, даже не думай соглашаться, — шептал внутренний голос, — я знаю, чем заканчивается «остаться с тобой»».
****************
Мои дорогие, роман движется к логическому завершению, благодарю каждого из вас, кто был со мной все это время. Дальше будет не проба пера, а уже осознанное произведение.
Этот роман начинался с осколков. С фразы, услышанной в метро, с образа женщины, стоящей у витрины, с запаха мокрого асфальта. Я не знала, куда меня приведет эта история. Я просто писала, как дышала, — неровно, иногда сбивчиво, иногда взахлеб. Персонажи врали мне, показывали не те лица, умирали и воскресали вопреки моей воле. Я злилась на них, потом прощала. Так проходит любой настоящий путь.
Я не хочу, чтобы этот роман что-то доказывал. Не хочу, чтобы его сравнивали с чем-то или искали в нем скрытые смыслы, которых нет. Я хочу, чтобы он остался у читателя в ладонях — теплым, неровным, живым. Чтобы его закрывали с чувством, что услышали что-то важное, пусть и не до конца понятное.
Спасибо за этот путь. Он был честным.
Глава 41
— Постой, Зоя. Я знаю: сейчас ты не расположена говорить, — голос Артура звучал глухо, почти умоляюще. — Но позволь мне сегодня остаться. Я хоть на коврике у двери лягу.
«Анатольевна, даже не вздумай соглашаться, — зашептал внутренний голос, злой и усталый. — Я знаю, чем кончаются эти „остаться с тобой“».
Я молчала. Только улыбнулась — вяло, разбито. Сил не было даже на то, чтобы устроить скандал посреди собственного двора.
— Проходи, — выдохнула я, наконец справившись с замком. — Только никаких разговоров. Если ждёшь, что я начну тебя расспрашивать — зря. Мне всё равно, о чём ты хочешь говорить. Леди-Лед сегодня не в настроении. — Я процедила это сквозь зубы, глядя прямо в его глаза.
— Зоя, мать твою Анатольевна, я понимаю: у тебя стресс и всё такое, — голос Артура прозвенел, как гром среди тишины. — Но не забывай: это я вытащил тебя из того ангара. И одному Богу известно, что бы сделали с тобой и детьми, если бы я не вмешался вовремя.
— Я в душ, — бросила я. — Хочу смыть с себя всю эту грязь. Весь этот кошмар.
— Иди. А я пока чай поставлю.
«Ой, водичка тёпленькая… Надо смыть с себя всё», — запричитал внутренний голос.
Я мылась с наслаждением. Нет — не мылась. Я драила себя мочалкой, словно хотела содрать кожу. Мысли кружились, набегали одна на другую. Я налила шампунь в ладонь — и вдруг кожей почувствовала: на меня смотрят.
«Зоя, бляха муха, ты дверь закрыла? — зашептал внутренний голос. — Жопа чует: что-то неладно… Главное — не поворачивайся».
Не успела я опомниться, как мужские руки обвили меня за талию. Сердце упало в пятки, потом сразу же прыгнуло в глотку, я глубоко вздохнула, пытаясь выровнять дыхание, да что уж там и пульс.
Артур нагнулся и провел языком по моей шеи, по тому месту, где неистово пульсировала венка.
— Зоя, расслабься, — прошептал он, — не нужно слов, просто хочу, чтобы ты расслабилась.
— Артур, мы не должны, — ответила я, — пожалуйста, выйди и дай мне побыть в тишине.
— Нет, — отрезал он, — я не уйду.
Одна его рука поднялась к груди и сжала сосок, который уже сигналил и будто давал зеленый свет к действиям. Вторая рука спустилась к внутренней стороне бедра.
Я дышала часто, мои глаза закатывались от предвкушения неизбежного, я ничего не могла поделать с желанием, но мой мозг еще сопротивлялся.
«Зоя, прекратить нужно всё это, — внутренний голос скулил толи от возмущения, толи от желания, — ты понимаешь, что он сейчас нас натянет на свою дубину. Боже его оглобля уже голова к труду, я это чувствую, — не унимался внутренний голос».
— Ммм…, я не хочу, — пытаюсь себя хоть немного привести в чувства.
— Да, я это чувствую, — ответил Артур, — вот сейчас чувствую, как ты этого не хочешь, — его пальцы в этот момент, раскрыли мои нижние губки и окунулись в мою влагу, которая уже сочилась.
Я выгнулась, опершись ладонями о холодный кафель стены. Пар окутывал нас обоих, и в этом влажном полумраке его руки казались мне единственной реальностью. Пальцы продолжали своё дело — медленно, дразняще, вычерчивая круги там, где тело уже не слушалось приказов рассудка.
— Артур… — выдохнула я, но имя растворилось в шуме воды. Он прижался
