Тебе вряд ли понравится вся история. Там есть фрагменты, которые можно назвать неприличными.
Мне тогда было пятнадцать. Мы с ней постоянно говорили о чем-нибудь неприличном. Это была наша фишка.
– Это история вашей любви, – удивилась я. – Что может быть неприличного в истории любви? К тому же это история моего происхождения, и у меня есть право знать, разве нет?
Я была готова часами слушать истории о любви, потому что была влюблена в Билли Дэвида, и однажды мне жутко влетело от Мэгги за то, что я целовалась с ним в его машине на подъездной дорожке к ферме средь бела дня. А когда меня наказали и не выпускали из дома по вечерам, Билли Дэвид две ночи подряд приезжал и стоял под моим окном, когда все уже спали. Это было очень романтично. Я сидела на подоконнике, он стоял внизу, на утоптанном снегу, и мы общались на языке жестов: «Я тебя люблю».
– Меня вряд ли шокирует твой рассказ о Вудстоке, – сказала я.
Я уселась прямо на пол в телефонной будке, в тесноте и грязи, посреди помятых фантиков от конфет, рядом со старой монеткой в один цент, которую кто-то здесь уронил так давно, что она вплавилась в бетонный пол.
– Ну ладно, – согласилась она, и я затаила дыхание. – Сначала маленькая предыстория. В шестьдесят девятом мне было двадцать три года. Я была на пять лет старше твоего папы. Я считала себя очень опытной и искушенной. И поехала на фестиваль в Вудстоке, так как хотела познакомиться с музыкантами, которые там выступали. Но не потому, что была их фанаткой. И не для того, чтобы с ними замутить. Я хотела делать для них обложки альбомов. Решила, что познакомлюсь с кучей музыкантов и буду писать их портреты – и так стану известным художником. Со мной поехала Сисси, моя лучшая подруга. И мы взяли с собой еще одного парня, который нравился нам обеим. Как его звали? Не помню. А, точно! Гэри Стивенсон. Он был симпатичным. Весь такой из себя артистичный. Очень-очень сексуальный. Он разговаривал с полузакрытыми глазами. И у него была борода. Нам нравилась его борода. И манера носить джинсы. Очень низко на бедрах. Еще он никогда не надевал нижнее белье. Говорил, ему нравится ходить без трусов. Мол, так свободнее. – Она рассмеялась.
Я молчала. На всякий случай. А то вдруг она вспомнит, что я ее дочь, и начнет цензурировать все пикантные подробности. Но она продолжала:
– Мы поехали в Вудсток на моем стареньком «жуке» – фольксвагене шестьдесят пятого года. Я его называла Ящером Луи. Ха! Ты бы видела эту машину. Совершенно кошмарного зеленого цвета – выцветшей ящерицы. Хотя мне он казался красивым. Это была моя первая машина. Заднее окно было совсем-совсем крошечным, шириной в четыре дюйма и столько же высотой. Сквозь него почти ничего не было видно, потому что стекло помутнело от дыма всего, что мы там курили. Все, кто садились в моего Ящера, сразу балдели от одного только запаха. Ты меня слушаешь?
– Да, конечно.
Ее голос стал мечтательным и рассеянным:
– На шоссе из Олбани были сплошные машины – бесконечным потоком. Мы жили не так уж и далеко, всего в часе езды, но на всю дорогу была пробка. Потому что все ехали на ферму Макса Ясгура, где проходил фестиваль. Когда мы подъехали ближе, движение встало намертво, и мы все вышли из «жука». Стояли, знакомились, разговаривали. Курили. А кто-то и вовсе пошел пешком, бросив машины за пять-шесть миль от фермы. Боже, какие там были люди! Я никогда не встречала сразу столько веселых, счастливых людей. Мы все были под кайфом и пели песни. Я пела Джони Митчелл, и…
Мне не хотелось ее перебивать, но она явно грозила скатиться в ненужное долгое отступление.
– А как вы познакомились с папой? – подсказала я.
– С папой. Давай-ка вспомним. Он приехал в Вудсток со своим приятелем. Кажется, его звали Том. На шоссе, когда движение встало, они оказались рядом с нашей машиной. Все получилось случайно – если ты веришь в случайности, а я в них не верю. На все есть причина. Так или иначе, наши машины стояли рядом. Роберт с Томом вышли и мы тоже. Роберт пил пиво, мы разговаривали и смеялись, и мне казалось, что все вокруг – мои лучшие друзья, как будто нас пригласили на одну большую вечеринку. У меня постоянно мелькала мысль: вот это да! Я еще никогда не встречала стольких людей так похожих на меня! Мы предложили новым друзьям покурить, а Роберт угостил нас пивом. Я никогда в жизни не пила пиво, потому что считала, что его пьют только алкаши. В те времена люди строго делились на тех, кто употребляет, и на тех, кто пьет. И я была из первых, но Роберт сказал, что мне обязательно надо попробовать. Он посмотрел на меня, и знаешь, Фронси… он был таким… таким застенчивым и нескладным. – Она рассмеялась. – Совсем мальчишка, который как бы еще не дорос до своего нового взрослого тела. Длинный, худой, неуклюжий. Он был похож на большого щенка, который путается в своих лапах, потому что еще не привык к собственным габаритам. Длинные тощие ноги, большие ступни и большие руки. И эта шея, белая, как молоко, даже когда он краснел. А он постоянно краснел и смущался! На мне была длинная цветастая юбка и топик с одной бретелькой, которая постоянно сползала с плеча, – я видела, как твой папа смотрел на мои сиськи и тут же отводил взгляд, потому что ему было неловко. У меня к тому времени было уже много парней, но никто из них не был таким, как твой папа. Мы все были пресыщенными, искушенными в любви. Ничего нового мы для себя уже не открывали. А Роберт выделялся из всех. Он был таким свеженьким, таким наивным. Он не курил и никогда в жизни не видел столько любви, секса, грязи и хиппи. Он и выглядел как настоящий фермерский мальчик: джинсы с высокой талией, короткая стрижка, как у Ричарда Никсона, клетчатая рубашка. Кроме меня никто даже не обращал на него внимания. Да! Еще у него были красные, обгоревшие на солнце уши. Они так нелепо торчали, такие большие, словно их оторвали от кого-то другого и прилепили ему, – люблю недотеп. Я подошла к нему, сняла с себя бусы и надела их ему на шею, а он покраснел так, что аж задымился. Я случайно коснулась пальцами его щеки, и нас обоих как будто ударило током. Я прямо почувствовала, как по всему
